вторник, 3 марта 2015 г.

Мировая война Zzz

«Дороги — это машины, — объяснила она. — А машины — это упыри».

Она говорила об укушенных водителях, которые скончались от ран за рулем, а поскольку у зомби не хватает ума, чтобы открыть дверцу или расстегнуть ремень безопасности, они обречены до конца существования сидеть в машине. Я спросила, в чем же опасность. Они не могут выбраться и схватить меня через окно, так какая разница, сколько брошенных машин я встречу на дороге? Мете напомнила, что даже прикованный к сиденью упырь может застонать, то есть позвать остальных. Тут она сбила меня столку. Я собираюсь потратить уйму времени, огибая дороги, чтобы не наткнуться на пару машин с зомби, и в результате окажусь на шоссе, которое ими забито?



Мете напомнила: «Ты будешь над болотом. Как другие зомби до тебя доберутся?»

Построенная в нескольких метрах над топью, эта часть Ай-10 была самым безопасным местом во всем бассейне. Признаюсь, я об этом не подумала. Мете рассмеялась: «Не бойся, детка. Я подумала за двоих. Держись меня и попадешь домой».

Я послушалась и стала избегать всего, что хотя бы отдаленно напоминало дорогу, искала самые дикие тропы. Говорю «дикие», но на самом деле было невозможно не наткнуться на какие-нибудь следы человека или того, кто им когда-то был. Ботинки, одежда, мусор, раздавленные чемоданы, походное снаряжение… Я видела много костей на кочках, не знаю чьих, человеческих или животных. Один раз нашла грудную клетку, наверное, аллигатора, очень большого. Не хотелось и думать, сколько понадобилось упырей, чтобы забить такого монстра.

Первый попавшийся мне мертвяк был маленьким. Наверное, ребенок, не скажу точно. Его лицо обглодали — кожа, нос, глаза, губы, даже волосы и уши… остались только редкие лохмотья на почти голом черепе. Возможно, были и другие раны, не заметила. Он сидел в одном из таких Длинных походных рюкзаков, крепко затянутый шнурок которого перетягивал ему шею. Лямки запутались в корнях дерева, и рюкзак плавал, наполовину погрузившись в болото. Мозг зомби, вероятно, не пострадал, как и некоторые лицевые мышцы. Когда я приблизилась, он начал щелкать челюстью. Не знаю, как мертвяк меня почувствовал, наверное, сохранилось что-то от носовой полости или слуховой канал.

Он не стонал — слишком сильно перетянуло горло, — но всплески тоже могли привлечь внимание, поэтому я освободила его от мучений, если он действительно мучился, и попыталась выбросить из головы. Этому нас тоже учили в Ивовой Бухте: не сочиняйте им погребальную речь, не представляйте, кем они были, как здесь оказались и как стали зомби. Но кто, глядя на одну из этих тварей, не начинает гадать? Словно прочитал последнюю страницу в книге… и разыгрывается воображение. Тут-то ты и отвлекаешься, теряешь бдительность, забываешь глядеть по сторонам, и вот уже кто-то другой гадает, что же с тобой случилось. Я попыталась выбросить его, ту тварь, из головы. И вместо этого подумала, почему встретила лишь одного мертвяка.

Возник насущный вопрос, а не праздные мысли, поэтому я включила рацию и спросила Мете, не пропустила ли я чего. Может, есть какой-нибудь участок, которого стоит избегать? Она напомнила, что здесь почти нет мертвяков, потому что «голубые» зоны Батон-Руж и Лафайет отвлекли на себя большую часть зомби. Горько-сладкое утешение быть меж двух самых опасных зон на мили вокруг. Она снова засмеялась.

«Не волнуйся, все будет хорошо». Я увидела что-то впереди, какой-то бугор, похожий на заросли, но квадратный и местами вроде бы блестящий. Я доложила об этом Мете. Она посоветовала не подходить слишком близко, но и не сворачивать с пути. К тому моменту я чувствовала себя гораздо лучше, вернулась какая-то часть меня прежней.

Приблизившись, я разглядела, что это машина лексус, покрытая грязью и мхом, она завязла в болоте по дверцы. На заднем сиденье — походный набор: палатка, спальный мешок, кухонные принадлежности, охотничье ружье с несколькими коробками патронов. Я подошла к окну со стороны водителя и заметила блеск ствола «магнума». Водитель все еще сжимал его в коричневой сморщенной руке, сидел прямо, глядя перед собой. Свет проникал сквозь дырку в виске. Он сильно разложился. На нем была форма цвета хаки, которую заказывают по престижным каталогам одежды для охоты или сафари. Камуфляж выглядел чистым и немятым, испачкалось лишь плечо: кровь текла только из раны в голове. Больше я не видела ни ран, ни укусов, ничего. Это меня серьезно подкосило, серьезнее, чем ребенок без лица. У парня имелось все, чтобы выжить. Все, кроме воли. Да, это лишь предположение. Возможно, была рана, скрытая под одеждой или не видная из-за сильного разложения. Но я просто знала, прижавшись лицом к стеклу, глядя на памятник тому, кто легко опускает руки.

Я застыла на мгновение, достаточно долгое, чтобы Мете спросила меня, в чем дело. Услышав ответ, она тут же велела идти дальше.

Захотелось спорить. Мне казалось, что надо хотя бы обыскать машину, посмотреть, нет ли чего полезного. Мете строго спросила, действительно ли мне что-то нужно. Я немного подумала, потом призналась, что нет. У водителя было много снаряжения, но гражданского, большого и громоздкого, еда требовала приготовления, оружие — без глушителя. В моем аварийном наборе имелось практически все. Впрочем, если по какой-то причине меня не будут встречать на Ай-10, я всегда могу вернуться сюда как к тайнику.

Я высказала идею самой сесть за руль «лексуса», на что Мете спросила, нет ли у меня буксира и пары тросов. Я, почти как ребенок, ответила «нет». Она спросила: «Так что тебя задерживает?» Попросив подождать минутку, я приникла к окну со стороны водителя, вздохнула и снова ощутила усталость. Мете не отставала, подгоняя меня. Я огрызнулась в ответ, сказала, чтоб она заткнулась и дала мне минуту, пару секунд, чтобы… не знаю что.

Наверное, я не убрала палец с кнопки «передача», потому что Мете вдруг спросила: «Что это было?» «Что?» — эхом отозвалась я.

Она что-то услышала, что-то на моем конце провода.

— Раньше вас?

— Да, наверное, потому что через секунду, когда я вернулась к реальности и подняла голову, раздался стон… громкий и близкий. А еще плеск болотной воды.

Сначала я увидела одного, прямо перед собой. Потом развернулась и заметила еще пятерых, идущих с разных сторон. А за ними еще десять, пятнадцать… Я выстрелила в первого, промазала.

Мете заорала. Я сказала ей, сколько мертвяков меня атакует, она велела остыть, не пытаться убежать, просто замереть и делать то, чему учили в Ивовой Бухте. Я только собиралась спросить, откуда она знает о Бухте, когда Мете крикнула мне заткнуться и стрелять.

Я залезла на крышу «лексуса» и оценила расстояние до нападавших. Определила первую цель, глубоко вдохнула и пристрелила мертвяка. Быть отличным бойцом — значит принимать решения так быстро, как только позволяют электрохимические импульсы организма. Я успокоилась, сосредоточилась, сомнения и слабость исчезли. Мне казалось, что бой длится уже часов десять, хотя в реальности он не занял, наверное, и десяти минут. Шестьдесят один в сумме, отличное плотное кольцо из мертвяков. Я передохнула, проверила, сколько осталось патронов, и стала ждать новой волны. Но не дождалась.

Еще через двадцать минут Мете потребовала отчета. Я сказала, сколько зомби уничтожила, а она попросила напоминать ей, что меня лучше не злить. Я засмеялась, в первый раз с тех пор, как свалилась в болото. Я снова была в порядке, сильная и уверенная в себе. Мете предупредила, что из-за всех этих задержек мне теперь ни за что не успеть к шоссе до темноты, и надо бы подумать, где заночевать.

Я ушла как можно дальше от «лексуса», пока небо не начало темнеть, и нашла приличный насест в ветвях высокого дерева. В наборе был стандартный гамак из микроволокна, классная штука, легкий и сильный, с застежками, которые не дают выкатиться наружу. Еще они помогают успокоиться и быстрее заснуть… да, точно! Я перепробовала все дыхательные упражнения, которым нас учили в Бухте, и даже проглотила две «Бейби-Л».[43 - Бейби-Л — официально болеутоляющий препарат, но военные часто использовали его в качестве снотворного.] Обычно рекомендуют только одну, но я решила, что это для слабаков. Я — снова я, помните об этом, я справлюсь, но… мне надо поспать.

Тут я спросила Мете, раз уж все равно нечего делать и не о чем думать, можно ли поговорить о ней. Кто она такая? Как оказалась в уединенном домике посреди болот? И откуда столько знает об обучении пилотов, если сама его не проходила? Я начала что-то подозревать.

Мете сказала, что позже будет достаточно времени для очередного выпуска радиошоу «Взгляд». Сейчас мне надо поспать, а на рассвете доложить обстановку. Между «на рассвете» и «доложить» я почувствовала, как начинает действовать «Бейби-Л». Не успела Мете договорить слово «обстановка», как я вырубилась.

Спалось плохо. Когда я открыла глаза, небо уже просветлело. Мне снились, самой собой, мертвяки. Их стоны отдавались у меня в ушах, когда я проснулась. Потом я посмотрела вниз и поняла, что это не сон. Дерево окружила едва ли не сотня тварей. Они лезли друг на друга, пытаясь добраться до свежего мяса. Впрочем, у них ничего не выходило — слишком зыбкая почва. У меня не хватало патронов, чтобы уложить всех, а ведь за время стрельбы могли подтянуться новые, поэтому я решила, что лучше собрать пожитки и сваливать оттуда.

— Вы заранее предполагали их появление?

— Не совсем, но нас готовили к таким ситуациям. Очень похоже на прыжок с парашютом: надо выбрать точку приземления, согнуть ноги, перекатиться и встать как можно быстрее. Задача — отпрыгнуть подальше от противника. Потом мчаться, бежать трусцой или даже просто идти быстрым шагом — да, нам советовали и это, — чтобы сохранить силы. Смысл в том, чтобы выиграть время на обдумывание следующего шага. Шоссе Ай-10 располагалось достаточно близко, я могла туда добежать, дождаться спасательного вертолета и улететь, прежде чем эти вонючие мешки меня догонят, я включила рацию, обрисовала ситуацию Мете и попросила дать сигнал спасателям на немедленный прием пассажира Она сказала: «Будь осторожной». Я сгруппировалась, прыгнула и сломала лодыжку о выступающий камень.

Я упала в воду лицом вниз. Только ее ледяное прикосновение и спасло меня от обморока. Я подняла голову, захлебываясь, разбрызгивая воду, и увидела толпу зомби, бредущую за мной. Не услышав моего отчета, Мете, очевидно, поняла, что произошло. Так или иначе, она вдруг заорала, чтобы я вставала и убегала. Я попыталась встать на поврежденную ногу, однако лодыжку и позвоночник тут же пронзила дикая боль. Стоять было можно, но… тут я взвыла, и даже Мете, наверное, услышала меня в своем домике. «Выбирайся оттуда! — кричала она. — Пошла!»

Я похромала вперед с сотней упырей на хвосте. Должно быть, выглядело забавно — отчаянные гонки калек.

Мете кричала: «Раз можешь стоять, значит, можешь бежать! Ты можешь!»

«Но мне так больно!» — сказала я вслух. По лицу текли слезы, а сзади поспешали на обед мертвяки. Мне удалось добраться до шоссе, нависающего над болотом, как руины римского акведука. Мете была права насчет его относительной безопасности. Только ни она, ни я не рассчитывали на мой перелом и хвост из живых мертвецов. Нормального подхода к полотну шоссе не было, и мне пришлось хромать к одной из прилегающих дорог, от которых Мете раньше советовала держаться подальше. Я увидела, почему, когда подошла ближе. Там стояли сотни разбитых ржавых машин, и в каждой десятой сидел хотя бы один зомби. Они заметили меня и начали стонать, звук разносился на многие мили вокруг.

Мете снова закричала: «Не обращай на них внимания! Иди на въезд и следи за долбаными хватами!» — Хватами?

— Теми, которые хватают через открытые окна. На открытой дороге я могла хоть увернуться, но на въезде они тянутся со всех сторон. Те несколько минут, когда я пыталась взобраться на шоссе, оказались самыми страшными. Мне пришлось идти между машинами, на крыши я не могла забраться из-за сломанной лодыжки. Ко мне тянулись гнилые руки, хватая за комбинезон и запястья. Каждый выстрел в голову стоил секунд, которых у меня не было. Крутой уклон не давал двигаться быстрее. Лодыжка пульсировала болью, легкие горели, толпа мертвяков быстро нагоняла. Если бы не Мете…

Она все время кричала на меня.

«Ты что, уснула, чертова сука? Не смей сдаваться… не СМЕЙ проиграть!»

Она не давала мне спуска, толкала вперед, дюйм за дюймом. «Кто ты, сопливая мелюзга, что ли?»

На тот момент я так и думала. Просто знала, что у меня не получится. Бессилие, боль, и еще злость на себя. Я всерьез задумывалась, не выстрелить ли себе в голову, наказать себя за… не знаю что. И тут Мете словно врезала мне пощечину. Она проревела: «Ты что, такая же, как твоя гребаная мать?!»

Этим она меня достала. Я взлетела прямо на шоссе. Крикнула Мете, что я на месте, потом спросила: «Ну и что теперь?»

Внезапно ее голос стал очень мягким. Она велела мне посмотреть вверх. От утреннего солнца ко мне направлялась черная точка, которая летела вдоль шоссе и очень быстро превратилась в 1Щ-60. Я издала победный вопль и выпустила сигнальную ракету.

Когда меня затащили на борт, я поняла, что это гражданский вертолет, а не служба спасения. Командиром экипажа оказался крупный южанин с козлиной бородкой и в очках с толстыми линзами. Он спросил: «Откуда вы взялись?»

Простите, что исказила акцент. Я едва не заплакала, хлопнув его по бицепсу размером с бедро. Я смеялась и говорила, что они быстро работают. Он посмотрел на меня как на сумасшедшую. Позже оказалось, что это была не спасательная команда, а обычный воздушный грузоперевозчик, который летел из Батон-Руж в Лафайетт. Впрочем, в тот момент мне было на все наплевать. Я сообщила Мете, что меня подобрали и что все в порядке. Поблагодарила за все что она сделала, и… только чтобы не разреветься, попыталась закончить шуткой, что теперь как раз есть время для очередного выпуска радиошоу «Взгляд». Ответа так и не последовало.

— Она, похоже, была потрясающим работником.

— Она была потрясающей женщиной.

— Вы говорили, что к тому времени у вас появились «подозрения»…

— Ни один гражданский, даже работник с огромным стажем, не мог так хорошо понимать, каково быть летчиком. Мете слишком многое знала, слишком логично рассуждала, словно сама через все это прошла.

— Значит, она была пилотом?

— Определенно. Не из ВВС, я бы ее знала. Возможно, десантные силы или военно-морской флот. В грузовых полетах они теряли не меньше пилотов, чем мы, и восемь из десяти пропадали без вести. Наверняка Мете попадала в подобную ситуацию. Катастрофа, потеря экипажа, может, она даже винила себя, как и я… потом каким-то образом нашла тот домик и провела остаток войны, работая в службе воздушного наблюдения.

— Звучит правдоподобно.

— Ведь правда? _(Неловкая_пауза)._

— Что?

— Ее так и не нашли?..

— Верно.

— И домик тоже.

— Да.

— А в Гонолулу никогда не слышали о наблюдателе с позывным «Мете Фэн».

— Молодец, пять баллов.

— Я…

— Вы, наверное, читали мой рапорт?

— Да.

— И мнение психиатра, которое приложили после официального допроса.

— Ну…

— Это чушь собачья, ясно? Ну и пусть я сама знала все, что она мне говорила, пусть психиатры заявляют, что моя рация сломалась еще до того, как я упала на землю, пусть Мете — это сокращение от Метис, матери Афины, греческой богини с серыми как буря глазами. О, психиатры просто пришли в восторг, особенно когда узнали, что моя мать выросла в Бронксе.

— А помните, как она говорила про вашу мать?

— У кого, черт возьми, не бывает проблем с матерью? Если Мете была пилотом, она привыкла рисковать. Она знала, что есть хороший шанс попасть в десятку с «мамой». Мете знала, что поставлено на карту, рискнула… Слушайте, если они решили, что я свихнулась, почему не запретили мне летать? Почему оставили на службе? Пусть Мете не была пилотом. Не исключено, что она оказалась замужем за летчиком, или хотела летать, но сдалась раньше, чем я. Может статься, Мете — лишь напуганный, одинокий голос, изо всех сил пытавшийся спасти еще один напуганный, одинокий голос от повторения своей судьбы. Какая разница, кто она была или есть? Мете появилась, когда я в ней нуждалась, и останется со мной до конца жизни.




ВОКРУГ СВЕТА И ВЫШЕ



Провинция Богемия, Европейский Союз

Его называют Кость. Отсутствие красоты возмещается наличием силы. Словно выросший из скалы, готический град четырнадцатого века отбрасывает величественную тень на долину Плаканек. Дэвид Ален Форбс намерен запечатлеть его с помощью карандаша и бумаги в своей второй книге «Замки войны с зомби: материк». Англичанин сидит под деревом, его сшитая из лоскутов одежда и длинный шотландский меч дополняет картинку из времен короля Артура. С моим приходом Дэвид из безмятежного художника превращается в болезненно нервного рассказчика.

— Когда я говорю, что у Нового Света нет нашей истории неприступных укреплений, я имею в виду только Северную Америку. Конечно, есть испанские прибрежные крепости на берегах Карибского моря, есть те, что мы с французами построили на Малых Антильских островах. Еще руины инков в Андах, хотя их никогда по-настоящему не осаждали.[44 - В Мачу-Пикчу во время войны было спокойно, но выжившие в Вилкабамба все же стали свидетелями мелкого внутреннего конфликта.] В Северную Америку я, понятное дело, не включаю остатки построек майя и ацтеков в Мексике — помните битву при Кукулькане… эти тольтеки, да, когда они сдерживали стольких зомби на ступенях той чертовой пирамиды… Короче, под Новым Светом я понимаю Соединенные Штаты и Канаду.

Я не хотел вас оскорбить, прошу, не обижайтесь. Вы две молодые страны, у вас не существовало институциональной анархии, от которой страдали мы после падения Рима. У вас всегда было надежное правительство и достаточно сил для охраны закона и порядка.

Я знаю, дело обстояло иначе во время вашей экспансии на Запад, и никто не сбрасывал со счетов крепости, существовавшие до Гражданской войны. Мне бы хотелось когда-нибудь посетить Форт-Джефферсон. Слышал, выжившие просидели там немало. Хочу только сказать, что у Европы почти тысячелетняя история хаоса, когда само понятие физической безопасности терялось вне стен замка феодала. Понимаете? Наверное, я непонятно говорю. Давайте начнем заново?

— Нет, нет, все в порядке, пожалуйста, продолжайте.

— Вы подчистите глупости.

— Да.

— Хорошо. Замки. Ну… Я ни на минуту не собирался преувеличивать их важность в войне. Вообще-то, сравнивая замки с другими типами укреплений, современными, модифицированными и так далее, можно счесть их несерьезное защитой, только если они не спасли вам жизнь, как мне.

Это не значит, что мы должны молиться на мощные крепости. Для начала вам надо понять отличие замка от дворца. Многие из так называемых замков были всего лишь здоровенными домами или превращались в них, когда необходимость в обороне отпадала. В этих некогда неприступных бастионах пробивали столько окон на первом этаже, что снова закладывать их кирпичами смысла не имело. В современном многоквартирном доме с убранными лестницами и то безопаснее. К тому же эти дворцы строили только как символы статуса — например, Шато-Юссе или пражский замок. По сути, они были всего лишь смертельными ловушками.

Только посмотрите на Версаль. Это первоклассно запоротая идея. Неудивительно, что французское правительство решило построить свой национальный памятник на его пепле. Вы когда-нибудь читали стихотворение Ренара о диких розах, которые растут в мемориальном саду, а их лепестки окрашены красной кровью проклятых?

Я не говорю, что для выживания нужна только высокая стена. Как и при всякой статичной обороне, замку угрожают не только внешние, но и внутренние опасности. Вспомните хотя бы Мейдерслот в Голландии. Хватило одного случая пневмонии. Добавьте сырую холодную осень, плохое питание, отсутствие настоящих медикаментов… Представьте, каково это — сидеть за высокими каменными стенами, все вокруг смертельно больны, а ты знаешь, что скоро придет твое время, и единственная призрачная надежда — выбираться отсюда. В дневниках, которые писали некоторые из умирающих, говорится о том, как люди от отчаяния сходили с ума и прыгали в ров, кишащий мертвяками.

А потом еще пожары, как в Браубахе и Пьерфоне, когда сотням людей, запертым внутри, было некуда бежать. Сиди и жди, когда обуглишься в пламени или задохнешься в дыму. Были и случайные взрывы, когда гражданские каким-то образом получали в руки взрывчатку, но не знали, как с ней обращаться или даже в каких условиях ее хранить. В венгерском замке Мишкольц-Диошдьёр, как я понимаю, кто-то достал запас военной взрывчатки на основе натрия. Не спрашивайте, что конкретно это было и откуда взялось, но никто, похоже, не понимал, что катализатором является вода, а не огонь. Говорят, кто-то закурил в оружейной, устроил небольшой пожар или что-то вроде того. Эти идиоты думали, что предотвращают взрыв, заливая ящики водой. В стене образовалась громадная дыра, в которую тут же хлынул поток зомби, как река сквозь прорванную плотину.

Но те бедняги хоть ошиблись по незнанию. Тому, что произошло в Шато-Фужер, нет прощения. У осажденных закончились припасы, и они решили вырыть огромны туннель под мертвыми ордами. Кем они себя представляли? Героями «Большого побега»? У них были профессиональные топографы? Они хоть немного понимали в тригонометрии? Чертов туннель оказался короче на полкилометра, и они вылезли в самое гнездо проклятых тварей. Тупицы не подумали даже предварительно заминировать туннель.

Да, провалов хватало, но были и замечательные победы. Многим довелось побывать лишь в кратковременной осаде. Удача оказаться в нужном месте… Некоторым в Испании, Баварии или в Шотландии за Антониновым валом[45 - Основная британская линия обороны проходила вдоль старой римского вала Антонина.] надо было продержаться всего пару недель или даже дней. Для других, например в Кисимуле, это стало только вопросом одной рискованной ночи. Но мы помним и настоящие победы, как во французском Шенонсо, причудливом маленьком замке Диснееск, построенном у моста через реку Шер. Отрезав связь с землей, при определенной стратегической смекалке они сумели удерживать позицию годами.

— У них хватило припасов?

— О господи, нет, конечно. Люди просто ждали первого снега и делали набеги на близлежащие деревни. Думаю, так поступали все, не только те, кто жил в замках. Не сомневаюсь, что ваши из «голубых» зон действовали точно так же. В этом смысле нам повезло, что большая часть Европы зимой замерзает. Многие из тех защитников крепостей, с кем я разговаривал, соглашались, что мысль о неизбежном наступлении зимы, долгой и свирепой, приносила спасительное облегчение. Те, кто не замерзал до смерти, пользовались возможностью натаскать из ближайших поселений все, что нужно для выживания в более теплые месяцы.

Неудивительно, что люди предпочитали остаться в своей крепости, даже имея шанс сбежать, будь то Бульон в Бельгии, или Спис в Словакии, или даже Бьюмарис у нас, в Уэльсе.

До войны это был всего лишь музейный экспонат, пустая скорлупа из комнат без крыши и высоких концентрических стен. Городскому совету надо дать крест Виктории за сбор средств, организацию горожан и возрождение замка из руин. У них оставалось всего несколько месяцев до того, как кризис поглотил их часть Британии. Еще более драматична история Конвая. Обитатели не только жили там в безопасности и относительном уюте, но имели еще и доступ к морю, который позволил Конваю стать плацдармом наших сил, когда мы начали возвращать себе страну. Вы читали «Копи Камелота»?

_(Я_качаю_головой)._

— Обязательно купите. Это великолепный роман, основан наличном опыте автора, одного из защитников Керфилли. Кризис застал его в квартире на втором этаже в Ладлоу, Уэльс. Когда запасы кончились и выпал первый снег, он решил отправиться на поиски более надежного убежища. Набрел на заброшенные руины, которые уже кто-то оборонял, но вполсилы и почти без толку. Автор «Копей» похоронил тела, размозжил головы замерзшим зомби и начал самостоятельно восстанавливать замок. Он работал без устали в самую суровую из зим. К маю Керфилли был готов к летней осаде, а к следующей зиме превратился в рай для нескольких сот других выживших.

_(Показывает_мне_свои_наброски)._

— Шедевр, правда? Второй по размеру на Британских островах.

— А какой первый? _(Дэвид_медлит_с_ответом)._

— Виндзор.

— Ваш замок…

— Ну, не лично мой.

— Я имею в виду, вы жили там. _(Снова_пауза)._

— С точки зрения обороны он был близок к совершенству. До войны — самый крупный обитаемый замок в Европе почти тринадцать акров. Собственный колодец и достаточно складов, чтобы запастись провизией лет на десять. После пожара 1992 года установили потрясающую противопожарную систему, а потом из-за террористической угрозы еще и обновили систему безопасности, которая стала лучшей в Великобритании. Общественность не знала, куда идут их налоги: пуленепробиваемые стекла, стены повышенной прочности, втяжные засовы и железные ставни, хитро запрятанные в подоконниках и дверных косяках.

И не забудьте о сифонировании сырой нефти и природного газа из залежей в нескольких километрах под фундаментом Виндзора. Их обнаружили в девяностых годах, однако никогда не разрабатывали по различным политическим и экологическим причинам. Но можете поверить, мы ими воспользовались. Королевские инженеры установили леса по всей стене и до места бурения. Это был настоящий успех, и вы можете представить, как он приблизил появление наших укрепленных автострад. Лично мне хватало уже теплого жилища, горячей пищи, «коктейлей Молотова» и пылающего рва. Не самый эффективный способ остановить зомби, я знаю, но если они застрянут на какое-то время в огне… да и что еще нам оставалось, кроме средневековых железяк, когда закончились пули?

В музеях и частных коллекциях такого добра хватало… зачастую вовсе не декоративное барахло. Настоящие, крепкие, проверенные временем клинки. Они снова вошли в жизнь Британии. Простые горожане таскали булавы, алебарды или боевые топоры. Я сам стал поклонником этого клеймора, хотя, глядя на меня, никогда не подумаешь.

_(Кивает,_немного_смущаясь,_на_меч,_который_едва_не_длиннее_его_самого)._

— Он не идеален, требует умелого обращения, но со временем понимаешь, как с ним управляться, вытворяешь такое, чего никогда не ожидал от себя или от других.

_(Дэвид_неловко_замолкает._Ему_явно_неуютно._Я_протягиваю_ему_руку)._

— Большое спасибо, что уделили мне время…

— Есть… еще кое-что.

— Если вам неприятно…

— Нет, пожалуйста, все в порядке. _(Глубоко_вздыхает)._ Она… она не захотела уезжать, понимаете. Настояла, несмотря на возражения парламента, на том, что останется в Виндзоре. Как она сама выразилась, «пока это не закончится». Я думал, дело в ложной гордости или бессилии, подпитанном страхами. Пытался образумить ее, умолял едва не на коленях. Разве она недостаточно сделала Балморальским Декретом, превратив все свои поместья в зоны безопасности для любого, кто сумеет туда добраться и встать на защиту? Почему бы не присоединиться к родственникам в Ирландии или на острове Мэн?

— Что она сказала?

— «Высшая награда — служить народу». _(Откашливается,_губы_дрожат_от_волнения)._ Слова ее отца. Причина, по которой он отказался бежать в Канаду во время Второй мировой войны, причина, по которой ее мать во время Битвы за Британию навешала гражданских, которые жались в метро под Лондоном… По той же причине мы до сих пор остаемся Соединенным Королевством. Их задача — олицетворять то великое, что есть в нашем национальном духе. Они всегда должны служить примером для остальных. Самые сильные, храбрые и лучшие из нас. В какой-то степени это мы ими управляем, а не наоборот, и они должны жертвовать всем, всем, чтобы выдержать такую ношу, посильную только Богу. Иначе какой, к черту, смысл? Порушим на фиг все традиции, выкатим проклятую гильотину и покончим со всем разом. К ним относились примерно как к старинным замкам: осыпающиеся, устаревшие реликвии, которые в современном мире не годятся ни на что, кроме привлечения туристов. Но когда в небе потемнело и страна позвала, воспрянули в своем прежнем значении и те, и другие. Одни прикрыли наши тела, другие — души.


Атолл Улити, Федеративные Штаты Микронезии

Во время Второй мировой войны этот большой коралловый остров служил главной передовой базой Тихоокеанского флота США. Во время Мировой войны Z он приютил не только американские военные суда, но и сотни гражданских кораблей. Одним из таких был УНС «Урал», первый радиовещательный узел «Свободной Земли». Теперь это музей и главная тема документального фильма «Слово о войне». Интервью для съемок, среди прочих, берут и у Барати Палшигара.

— Врагом было незнание. Неправда и предрассудки, ложная информация, дезинформация. Иногда вовсе никакой информации. Незнание убило миллиарды людей. Незнание стало причиной войны с зомби. Если бы тогда мы знали то, что знаем сейчас… Если бы вирус воскресших мертвецов был так же понятен нам, как, например, туберкулез. Если бы люди во всем мире, или хотя бы те, кто должен их охранять, точно знали, с чем столкнулись. Настоящим врагом было незнание, а голые факты — оружием.

Когда я пришел на радио «Свободная Земля», оно еще называлось информационной программой в области здравоохранения и безопасности. Название радио «Свободная Земля» дали люди и сообщества, которые слушали наши передачи.

Это было первое действительно международное предприятие, осуществленное всего через несколько месяцев после введения южноафриканского плана и задолго до конференции в Гонолулу. Как остальной мир взял за основание для своих стратегий выживания план Редекера, так нашему появлению способствовало радио «Убунье».[46 - «Убунье» на зулусском языке означает «Единство».]

— Радио «Убунье»?

— Южноафриканское радио для изолированных жителей. Не имея ресурсов для материальной помощи, правительство могло дать своим гражданам только одно — информацию. Они были первыми, насколько я знаю, кто начал регулярно делать выпуски на нескольких языках. Там не только формировали практические навыки выживания, но и разбирали каждую небылицу из тех, что ходили в народе. Мы всего лишь взяли радио «Убунье» за образец и адаптировали его для мирового сообщества.

Я взошел на борт этого корабля в самом начале, когда реакторы «Урала» только заработали. «Урал» — бывшее судно советского, а потом российского военно-морского флота. Тогда у него было много ролей: корабль контроля и управления, центр отслеживания запусков ракет, судно электронного наблюдения. К сожалению, он был еще и до ужаса непрактичен, потому что, по слухам, его системы оказались слишком сложными. Корабль провел большую часть карьеры у причала во Владивостоке, вырабатывая дополнительную электроэнергию для военно-морской базы. Я не инженер, поэтому не знаю, как сумели заменить его отработанные топливные элементы и переделать громоздкие средства связи в интерфейс с глобальной спутниковой сетью. Я специализируюсь на языках… индийский, если конкретнее, я и мистер Верма, всего двое на миллиард человек… да… на тот момент все еще миллиард.

Мистер Верма нашел меня в лагере для беженцев на Шри-Ланке. Мы проработали вместе несколько лет в посольстве нашей страны в Лондоне. Тогда мы считали свой труд нелегким. Наивные. Это была сумасшедшая долбежка по восемнадцать, а иногда и по двадцать часов в сутки. Не знаю, когда мы спали. Столько сырого материала, столько депеш каждую минуту. По большей части речь шла о базовом выживании: как очистить воду, создать теплицу в доме, культивировать и обрабатывать споры плесени, чтобы получить пенициллин. Эти вводящие в ступор тексты зачастую изобиловали фактами и терминами, о которых я никогда не слышал. Я не знал, кто такие квислинги или дикари, что такое лобо или псевдопанацея фаланкс. Передо мной внезапно появлялся человек в форме, пихал мне под нос набор слов и говорил: «На маратхский, запись через пятнадцать минут».

— С какой ложной информацией вы боролись?

— С какой области хотите начать? Медицина? Наука? Вооруженные силы? Религия? Психология? Меня больше всего сводил с ума психологический аспект. Людям так хотелось очеловечить восставших паразитов. На войне — то есть на обычной войне — тратят уйму времени, чтобы дегуманизировать противника, создать эмоциональную дистанцию. Придумывают истории или уничижительные прозвища… а тут отчаянно пытались найти хоть какую-то связь с врагом, придать человеческие очертания тому, что ни в коей мере нельзя причислить к роду человеческому.

— Не могли бы вы привести пример?

— Столько чепухи! Якобы мертвяки умеют думать, чувствовать и приспосабливаться, пользуются орудиями труда и даже человеческим оружием, сохраняют память о своей прошлой жизни, с ними можно разговаривать, их можно дрессировать как домашних животных… Сердце разрывалось, когда мы развенчивали один причудливый миф за другим. Гражданское руководство по выживанию помогало, но у него было множество недостатков.

— Неужели?

— Конечно. Его явно написал американец, судя хотя бы ссылкам на внедорожники и личное огнестрельное оружие. Там не учитывались культурные различия… многочисленные способы, с помощью которых люди в конкретных местностях пытались спастись от живых мертвецов.

— Например?

— Лучше не буду вдаваться в детали, иначе получится, что я автоматически осужу целые группы, которые эти «решения» изобрели. Как индийцу, мне пришлось иметь дело со многими аспектами собственной культуры, которые привели к трагедиям. В Индии был такой город Варанаси, один из старейших на земле, рядом с местом, где Будда, предположительно, читал свою первую проповедь. Туда каждый год приходили умирать тысячи индийских пилигримов. До войны всю дорогу устилали трупы. Когда разразился кризис они воскресли и пошли в наступление. Варанаси стал самой горячей «белой» зоной, гнездом нечисти. Это «гнездо» растянулось почти вдоль всего Ганга, чью целительную силу научно подтвердили еще до войны. Что-то вроде повышенного насыщения воды кислородом.[47 - Хотя мнения по этому вопросу расходятся, многие довоенные научные исследования показали, что высокий уровень насыщения вод в реке Ганг кислородом является причиной «чудесных» исцелений, приписываемых ей с давних пор.] Трагедия. На берег реки стекались миллионы, которые только раздували пламя. Даже после того, как правительство удалилось в Гималаи, а более девяноста процентов населения страны официально признали зараженным, паломничество продолжалось. В каждой стране есть похожая история. Каждая из наших интернациональных команд переживала хотя бы одно мгновение, когда им приходилось столкнуться с примером самоубийственного невежества. Американцы рассказывали о религиозной секте под названием «Агнцы Божьи», члены которой верили: чем скорее они заразятся, тем быстрее попадут в рай. Еще одна женщина — не буду говорить, откуда она — изо всех сил пыталась развенчать миф о том, что половой акт с девственницей может «снять проклятие». Не знаю, сколько женщин или маленьких девочек подверглись изнасилованию в результате такого «очищения». Каждый злился на собственный народ. Каждому было стыдно. Один наш бельгийский коллега сравнил это со сгущающимися сумерками. Он называл это «пороками всеобщей души».

Наверное, у меня нет права жаловаться. Моя жизнь никогда не подвергалась опасности, желудок всегда был полон. Возможно, я нечасто спал, зато мог не бояться по ночам. Более того, мне не пришлось работать в отделе ПИ.

— ПИ?

— Приема информации. Данные, которые мы передавали, не рождались на борту «Урала». Они приходили со всего мира, от экспертов и мозговых центров из разных правительственных зон безопасности, передававших сведения операторам ПИ, а те уже переправляли их к нам. Большую часть данных транслировали на гражданских открытых частотах, которые были забиты криками обычных людей о помощи. Миллионы разбросанных по всей планете несчастных душ кричали в свои микрофоны о том, что их дети умирают от голода, крепости горят, оборона рушится под натиском живых мертвецов. Даже не понимая языка, как многие из наших операторов, страдающий человеческий голос ни с чем не спутаешь. Операторам не позволялось отвечать, не было времени. Все передачи шли только по делу. Даже знать не хочу, что творилось в душах наших работников.

Когда из Буэнос-Айреса пришла последняя передача — знаменитый латиноамериканский певец исполнял колыбельную — один из операторов не выдержал. Он был всего лишь восемнадцатилетним русским моряком, который забрызгал своими мозгами весь пульт. Тот парень оказался первым, а за ним последовали все операторы ПИ. Ни один не дожил до сегодняшнего дня. Последним стал мой бельгийский друг.

«Ты носишь эти голоса в себе, — сказал он мне однажды утром. Мы стояли на палубе, смотрели в коричневую муть и ждали рассвета, которого не увидим. — Эти крики останутся со мной до конца жизни, они никогда не утихнут, не перестанут звать за собой».


Демилитаризованная зона, Южная Корея

Чой Хунгчой, заместитель директора Корейского центрального разведывательного агентства, показывает на сухой, холмистый, ничем не примечательный ландшафт слева от нас. Его можно спутать с Южной Калифорнией, если бы не покинутые блиндажи, выцветшие флаги и забор с ржавой колючей проволокой, упирающийся в горизонт с обеих сторон.

— Что случилось? Никто не знает. Ни одна страна не была лучше подготовлена к отражению инфекции, чем Северная Корея. Реки на севере, океан на востоке и западе, а с юга _(показывает_в_сторону_демилитаризованной_зоны)_ наиболее надежно укрепленная граница на Земле. Вы видите, какая гористая тут местность, как ее легко защищать. Но вы не можете увидеть, что эти горы изъедены титанической военно-промышленной инфраструктурой. Северокорейское правительство, наученное горьким опытом ваших бомбардировок в пятидесятых годах, трудилось не покладая рук, чтобы образовать подземную систему, которая позволила бы народу пережить войну в безопасном месте.

Наши северные соседи создали весьма милитаризированное общество, приведенное в такую боевую готовность, что Израиль на их фоне — сущая Исландия. Больше миллиона мужчин и женщин служили в армии, более пяти миллионов числились в запасе. Это больше четверти населения, не говоря уже о том, что почти все граждане когда-либо проходили базовую военную подготовку. Но главное — другое. Главное при таком виде войны — почти сверхчеловеческая дисциплина в стране. Северным корейцам с рождения вдалбливали, что их жизнь ничтожна, что они существуют для служения Государству, Революции и Великому Вождю.

Это почти полная противоположность той ситуации, что сложилась у нас, на Юге. Мы были открытым обществом. Международная торговля являлась источником нашей жизненной силы. У нас царил индивидуализм, пусть не до такой степени, как у вас, американцев, но протестов и всяких народных волнений нам более чем хватало. Мы отличались таким свободолюбием и разобщенностью, что едва сумели ввести доктрину Чанга[48 - Доктрина Чанга — южнокорейская версия плана Редекера.] во время Великой Паники. На Севере подобный внутренний кризис немыслим. Даже когда из-за просчетов правительства у них начался голод, почтим геноцид, они предпочитали есть собственных детей,[49 - Поступали доклады о неподтвержденных случаях каннибализма во время голода 1992 года, некоторыми из жертв были дети.] чем хотя бы шепотом высказать недовольство. О таком подчинении Адольф Гитлер мог только мечтать. Стоило дать каждому гражданину пистолет, камень или даже просто приказ драться голыми руками, показать на зомби и крикнуть: «Бей их!» — подчинились бы все, вплоть до древних старух и детей, едва начавших ходить. Это было государство, рожденное для войны, находящееся в полной боевой готовности с 27 июля 1953 года. Если бы мне предложили выбрать страну, которая может не только выжить, но и победить в грянувшей войне, я бы назвал Корейскую Народно-Демократическую Республику.

Так что же случилось? За месяц до начала неприятностей, до первых вспышек эпидемии в Пусане, Север внезапно безо всяких объяснений оборвал все дипломатические контакты. Нам не сказали, почему закрылась единственная железная дорога, соединявшая нас по земле, почему некоторым нашим гражданам, которые десятилетиями ждали возможности увидеть родственников с Севера, внезапно разбили все надежды справкой о запрете. Они ничего не говорили. От нас отделались обычной фразой: «Дело государственной безопасности».

В отличие от многих других, я не думал, что это прелюдия к войне. Север всегда угрожал одинаково. А тут по данным со спутников, нашего и американского, никаких признаков. Нет передвижения войск, заправки самолетов, кораблей или субмарин. Более того, наши наблюдатели, расположенные вдоль демилитаризованной зоны, заметили даже, что численность солдат на той стороне убывает. Мы знали всех их пограничников. За долгие годы сфотографировали каждого, дали им прозвища — например, Змеиный Глаз или Бульдог, — даже занесли в досье предположительный возраст, биографические данные и сведения о личной жизни. Теперь они исчезли, растворились за укрепленными окопами и блиндажами.

Индикаторы сейсмической активности тоже молчали. Если бы Север начал операцию в туннелях или даже начал перегруппировку войск со своей стороны демаркационной линии, мы бы их услышали через несколько минут.

Панмунджом — единственная область вдоль демилитаризованной зоны, где стороны могут встретиться для переговоров лицом к лицу. Там мы вместе содержим конференц-зал, на нескольких метрах открытого внутреннего двора — военные представительства обеих сторон. Часовые постоянно менялись. Однажды ночью солдаты северокорейского подразделения ушли в барак, но на смену им никто не вышел. Двери закрыли. Свет погасили. Больше мы их никогда не видели.

Еще мы заметили полное прекращение работы спецслужб. Шпионы с Севера проникали к нам регулярно и предсказуемо, как сменяются времена года. По большей части их было легко обнаружить. Они носили вышедшую из моды одежду и спрашивали цены, которые должны и так знать. Мы постоянно их вылавливали, но как только начались вспышки, их число сократилось до нуля.

— А ваши шпионы на Севере?

— Пропали, все разом, почти в то же время, когда вырубились электронные средства наблюдения. И дело оказалось не в помехах, которыми забивали сигнал. Не было вообще никакого сигнала. Один за другим исчезали гражданские и военные каналы. Судя по картинкам со спутника, в полях становилось все меньше крестьян, в городах — меньше пешеходов, даже «добровольцев» отозвали со множества общественных работ, чего никогда прежде не случалось. Не успели мы и глазом моргнуть, как от Ялу до демилитаризованной зоны не осталось ни единой живой души. С точки зрения разведки казалось, что вся страна, каждый мужчина, женщина и ребенок в Северной Корее просто растворились в воздухе.

Эта загадка только подогревала растущую тревогу — учитывая, с чем нам пришлось столкнуться дома. К тому времени мы имели вспышки эпидемии в Сеуле, Поханге, Таед-жоне. Прошла эвакуация Мокпо, изоляция Кангнунга и, конечно, наш вариант Йонкерса, Инчхон. При этом хотя бы половину действующих подразделений надо было оставлять вдоль северной границы. Слишком многие в министерстве государственной безопасности были убеждены, что Пхеньян жаждал войны и дожидался нашего черного часа, чтобы обрушиться по всей протяженности тридцать восьмой параллели. Мы в разведывательном сообществе придерживались абсолютно противоположного мнения, не переставая повторять, что если бы они ждали нашего черного часа, то он уже давно настал.

Республика Корея оказалась на грани коллапса. Тайно строились планы по переселению на манер японцев. Секретные команды уже разведывали место на Камчатке. Если бы не сработала доктрина Чанга… если бы развалилась еще пара подразделений, сдала позиции еще пара зон безопасности…

Наверное, мы обязаны своим выживанием Северу, или скорее страху перед ним. Мое поколение никогда не видело в Севере реальной угрозы. Я говорю о гражданских, вы понимаете, о людях моего возраста, которые считали Северную Корею отсталой, голодающей нацией неудачников. Мое поколение выросло в мире и достатке. Единственное, чего мы боялись, так это воссоединения вроде немецкого, в результате которого к нам за подаянием хлынут миллионы бездомных экскоммунистов.

Для предыдущих поколений дело обстояло иначе… для наших родителей, бабушек и дедушек… Над ними постоянно висела угроза нападения, мысль, что в любой момент может прозвучать тревога, свет потухнет, и банкиров, учителей, водителей такси призовут в армию защищать родину с оружием в руках. Они никогда не теряли бдительности, и в конце концов это они, не мы, возродили национальный дух.

Я до сих пор пытаюсь организовать экспедицию на Север. Мне до сих пор ставят палки в колеса. Слишком много работы, говорят. В стране еще хаос. У нас остались международные обязательства, и, что самое важное, не закончена репатриация наших беженцев на Кюсю… _(Фыркает)._ Эти японцы будут должны нам по гроб жизни.

Я даже не прошу дать мне воинское подразделение. Только вертолет, только лодку, просто откройте мне ворота в Панмунджом, и я пойду пешком. Мне возражают: а если из-за тебя сработает какая-нибудь мина-ловушка? А если она атомная? Вдруг ты откроешь дверь в подземный городи выпустишь оттуда двадцать три миллиона зомби? Аргументы не лишены смысла. Мы знаем, что демилитаризованная зона сплошь заминирована. В прошлом месяце грузовой самолет, вошедший в их воздушное пространство, попал под обстрел ракетами класса «земля-воздух». Пусковая установка была автоматическая, ее разработали как орудие мщения на случай, если все население погибнет.

Разумно было бы предположить, что люди эвакуировались в подземные комплексы. Если так, мы сильно ошиблись в оценке их размера и глубины. Возможно, все население спряталось под землей и трудится над нескончаемыми военными проектами, а их Великий Вождь продолжает глушить западную выпивку под американское порно. А знают ли они вообще, что война закончилась? Или правительство солгало им, будто мир, каким они его знали, прекратил существование? Может, восстание мертвых в их глазах «удобный случай», чтобы еще туже затянуть хомут на шее общества, построенного на слепом подчинении. Великий Вождь всегда хотел быть живым богом, а теперь, когда он хозяин не только пищи и воздуха, но даже света искусственных солнц, его извращенные фантазии наконец-то воплотились в реальность. Не исключено, что таков был изначальный план, но что-то пошло не так. Вспомните, как случилось с «кротовой норой» под Парижем. А если то же самое случилось на севере с целой страной? Может статься, их пещеры кишат двадцатью тремя миллионами зомби, истощенными роботами, которые воют во тьме и ждут, чтобы их выпустили.


Киото, Япония

На старой фотографии Кондо Тацуми — тощий прыщавый подросток с глупыми красными глазами и непослушными мелированными волосами. У мужчины, с которым я разговариваю, вовсе нет волос. Он чисто выбрит, он загорелый и подтянутый, внимательный взгляд прикован ко мне. Несмотря на вежливое поведение и добродушный настрой, этот воинствующий монах сохраняет вид хищника на отдыхе.

— Я был отаку. Знаю, это слово получило множество разных значений для множества разных людей, но для меня оно значит просто «аутсайдер». Американцы, особенно молодые, чувствуют себя в ловушке под давлением общества. Как и все люди. Но, насколько я понимаю вашу культуру, вы поощряете индивидуализм. Вы почитаете бунтарей, мятежников, тех, кто гордо выступает из основной массы. Для вас индивидуализм — эмблема чести. Для нас — лента позора. Мы жили, особенно до войны, в сложном и бесконечном лабиринте мнений окружающих. Ваш внешний вид, ваша речь, все, начиная от карьеры и до того, каким именно образом вы чихаете, спланировано и организовано в соответствии с жесткой доктриной конфуцианства. Некоторым хватало силы — или же, наоборот, не хватало, — чтобы принять ее. Другие, вроде меня, выбирали изгнание в лучший мир. Этим миром стало киберпространство, которое создали словно на заказ для японских отаку.

Я не могу рассуждать о системе образования вашей страны, да и любой другой, но наша почти целиком основывалась на запоминании фактов. С первого дня пребывания в довоенной школе японских детей накачивали фактами и цифрами, которые не имели практического применения в жизни. Эти факты не обладали ни моральным значением, ни социальным контекстом, ни человеческой связью с внешним миром. Эти знания не имели никакого смысла, кроме того, что позволяли перейти в следующий класс. До войны японских детей не учили думать, их учили запоминать.

Вы понимаете, как такое образование подкрепляло существование киберпространства. В мире информации без контекста, где статус определялся ее приобретением и обладанием, мое поколение могло царить подобно богам. Я был сэнсэем, знатоком всего, что изучал, будь то выяснение группы крови кабинета премьер-министра, налоговые взносы Мацумото и Хамада[50 - Хитоси Мацумото и Масатоси Хамада — самые успешные японские комики-импровизаторы до войны.] или местонахождение и состояние всех мечей син-гунто Тихоокеанской войны. Не надо было беспокоиться о том, как я выгляжу, как себя веду, какие получаю оценки или что меня ждет в будущем. Никто не мог меня осудить, никто не мог меня обидеть. В этом мире я был всесилен, и, что гораздо важнее, я был в безопасности!

Когда кризис докатился до Японии, люди моего круга общения, как и все остальные, забыли о прежних увлечениях и обратили всю свою энергию на живых мертвецов. Мы изучали их физиологию, поведение, слабые стороны и реакцию мира на их атаки. На последнем вопросе мы и специализировались: вероятность сдерживания натиска в пределах Японских островов. Я собрал демографическую статистику, данные о транспортной сети, о полицейской доктрине. Я заучил все, от тоннажа торгового флота Японии до количества патронов в магазине армейской штурмовой винтовки «тип 89». Ни один факт не казался слишком незначительным или смутным. У нас была цель, мы едва спали. Когда занятия в школе постепенно отменили, мы смогли сидеть в сети почти двадцать четыре часа в сутки. Я первым взломал личный компьютер доктора Комацу и прочитал черновые выкладки за неделю до того, как он представил свой отчет в парламенте. Это было круто. Я еще больше повысил свой статус среди тех, кто и так меня боготворил.

— Доктор Комацу первым рекомендовал эвакуацию?

— Да. Он собрал ту же информацию, что и мы. Но мы-то ее запоминали, а он — анализировал. Япония была перенаселена: сто двадцать восемь миллионов человек ютились менее чем на трехстах семидесяти тысячах квадратных километров гористых или излишне урбанизированных островов. Низкий уровень преступности породил относительно небольшие и самые слабо вооруженные полицейские силы во всем индустриальном мире. Кроме того, Япония являлась весьма демилитаризованным обществом. Из-за американской «защиты» наши собственные вооруженные силы не участвовали в настоящих боях с 1945 года. Даже те символические отряды, которые задействовали в Персидском заливе, почти не видели серьезных сражений и большую часть времени несли службу за укрепленными стенами изолированной территории. У нас имелся доступ к этим крупицам информации, но не хватало способности мыслить, чтобы понять, на что они указывают. Поэтому доктор Комацу застал всех врасплох, публично заявив, что ситуация безнадежна, а Японию надо срочно эвакуировать.

— Наверное, он поверг вас в ужас.

— Вовсе нет! Мы развили бурную деятельность, пытаясь выяснить, куда переведут население. На юг, на центральные и южные острова в Тихом океане, или на север, колонизировать Курилы и Сахалин? Или вообще куда-нибудь в Сибирь? Тот, кто найдет ответ, станет величайшим отаку за всю историю киберпространства.

— И вас не волновала собственная безопасность?

— Конечно, нет. Япония была обречена, но я-то ведь жил не в Японии, а в мире свободной информации. Сиафу,[51 - «Сиафу» прозвище африканского муравья. Термин впервые использовал доктор Комацу Юкио в своем обращении к парламенту.] так мы теперь называли зараженных, мы не боялись, мы их изучали. Вы даже не представляете, какой оторванностью от мира я страдал. Культура, воспитание, а потом и стиль жизни отаку привели к полнейшей самоизоляции. Японию могут эвакуировать, Японию могут разрушить, а я буду наблюдать за этим всем со своей безопасной цифровой вершины.

— А ваши родители?

— А что они? Мы жили в одной квартире, но я никогда по-настоящему с ними не общался. Они наверняка думали, что я учусь. Даже когда закрыли школу, я говорил им, что мне надо готовиться к экзаменам. Они не задавали никаких вопросов. Мы с отцом редко разговаривали. По утрам мать оставляла поднос с завтраком у моей двери, по вечерам — поднос с ужином. Первый раз, когда она не оставила еду, я не обратил на это внимания. Проснулся как обычно, помастурбировал, подключился к интернету. Проголодался только к середине дня. Я ненавидел эти ощущения: голод, усталость или, что хуже всего, половое влечение. Это отвлекало. Это раздражало. Я неохотно оторвался от компьютера и открыл дверь. Еды не было. Я позвал маму. Мне никто не ответил. Я спустился на кухню, схватил лапшу быстрого приготовления и побежал обратно к компьютеру. Вечером я поступил точно так же, и на следующее утро — тоже.

— Вы никогда не задавались вопросом, где ваши родители?

— Нет, меня только беспокоило, что приходится терять драгоценные минуты на приготовление пищи. В моем мире происходило слишком много интересного.

— А другие отаку? Они делились своими страхами?

— Мы делились фактами, а не чувствами, даже когда люди начали исчезать. Я замечал, что некоторые перестают отвечать на мейлы или не постят новые сообщения. Видел, что отаку не подключаются к сети в течение дня или их серверы не работают.

— И вас это не пугало?

— Больше раздражало. Я терял не только источники информации, но и тех, кто мог восхищаться моими собственными достижениями. Обидно разместить какие-то новые непроверенные данные о месте возможной эвакуации японцев и получить пятьдесят ответов вместо шестидесяти, а потом сорок пять, тридцать…

— Сколько это продолжалось?

— Около трех дней. В последнем сообщении от другого отаку из Сендаи говорилось, что мертвецы повалили из университетской больницы Тохоку, которая расположена недалеко от его квартиры.

— И вы не забеспокоились?

— С чего вдруг? Я был слишком занят, пытаясь разузнать все об эвакуации. Как ее станут проводить, какие правительственные организации задействованы. Где будут лагеря — на Камчатке, Сахалине или там и там? И что это за волна самоубийств, которая прокатилась по стране?[52 - Установлено, что в Японии был самый высокий процент самоубийств во время Великой Паники.] Столько вопросов, столько данных надо перелопатить. Я проклинал себя в тот день за то, что ложусь спать.

Когда я проснулся, экран был пуст. Я попытался войти в интернет. Ничего. Я перезагрузил компьютер. Ничего. Я заметил, что электричество идет не от сети, а от бесперебойника. Ладно, ничего страшного. Его хватит на десять часов работы. Еще я заметил, что мощность сигнала нулевая. Я не верил своим глазам. В Кокура, как и во всей Японии, непревзойденная беспроводная сеть безупречной надежности. Может упасть один сервер, ну, парочка, но чтобы вся сетка? Я понял, что проблема в моем компьютере. Другого и быть не могло. Я достал ноутбук и попытался войти в интернет. Нет сигнала. Я выругался и пошел сказать родителям, что мне нужен их компьютер. Их до сих пор не было дома. В полном расстройстве чувств я взял трубку, чтобы позвонить матери на сотовый. Гудков не было, телефон работал от городской сети. Я взял мобильный. Нет приема.

— Вы знаете, что стало с родителями?

— Нет, без понятия и по сей день. Я знаю, что они меня не бросили, уверен на сто процентов. Возможно, отца сняли с работы, а мать поймали в продуктовом. Они могли потеряться вместе — на пути в эвакуационный центр или из него. Всякое могло случиться. Они не оставили записки. С тех пор я пытаюсь их найти.

Я пошел в комнату родителей, просто чтобы убедиться что их нет. Снова попробовал позвонить. Все было еще не так плохо. Я еще сохранял контроль. Я попытался снова выйти в он-лайн. Забавно, да? Я мог думать только о том как бы побыстрее вернуться в свой мир, в безопасность Ничего. И вот тут накатила паника. «Давай, — повторял я пытаясь усилием воли заставить компьютер работать.

— Давай, давай, ДАВАЙ! ДАВАЙ!» Я начал колотить по клавиатуре. Разбил пальцы. Вид собственной крови перепугал меня. Я никогда не занимался спортом в детстве, никогда не получал ссадин. Это было уже слишком. Я швырнул монитор об стену. Расплакался как ребенок, начал кричать, задыхаться. Меня тошнило, я обрыгал весь пол. Потом встал и двинулся, пошатываясь, к входной двери. Я не знал, что ищу, просто хотел выйти наружу. Открыл дверь и уставился в темноту.

— Вы не постучались к соседям?

— Нет. Странно, правда? Даже в момент нервного срыва страх общения был так велик, что обратиться к кому-то лично было под запретом. Я сделал пару шагов, поскользнулся и упал во что-то мягкое. Оно было холодное и склизкое, оставалось на руках, одежде. Оно воняло. Весь коридор вонял. Я вдруг понял, что слышу низкий равномерный скрип, словно кто-то тащится ко мне по коридору.

Я позвал: «Кто здесь?» В ответ прозвучал тихий, булькающий стон. Глаза начали привыкать к темноте. Я различил фигуру, крупную, человеческую, ползущую на животе. Меня словно парализовало, хотелось бежать, но в то же время узнать наверняка. Из моей квартиры на дальнюю стену падал узкий прямоугольник неяркого света. Когда неизвестный выполз на этот свет, я наконец увидел его лицо, совершенно невредимое, совершенно человеческое, только правый глаз болтался на ниточке, а левый был уставлен на меня. Булькающий стон превратился в придушенный скрежет. Я вскочил на ноги, прыгнул обратно в квартиру и захлопнул за собой дверь.

В голове прояснилось, наверное, в первый раз за много лет, и я вдруг понял, что чувствую запах дыма и слышу слабые крики. Я подошел к окну и распахнул занавески.

Кокуру поглотил ад. Пожары, разбитые машины… сиафу были везде. Я смотрел, как они разбивают двери, вламываются в квартиры, пожирают людей, скорчившихся в углах комнат или на балконах. Видел, как люди прыгали вниз, навстречу смерти, ломая ноги и позвоночники. Они лежали на асфальте обездвиженные и выли в агонии, а мертвые смыкали вокруг них кольцо. Человек в квартире прямо напротив моей пытался отбиться клюшкой для гольфа. Она сломалась о голову зомби, не причинив тому никакого вреда, потом пять других мертвяков повалили беднягу на пол.

И тут… стук в дверь. В мою дверь. Такое… (трясет кулаком) бум-бум-бум… снизу, около пола. Я слышал, как эта тварь стонет снаружи. Слышал и другие звуки, доносящиеся из соседних квартир. Мои соседи, люди, которых я старался избегать, чьи лица и имена едва помнил… Они кричали, умоляли, боролись и плакали. Я услышал голос молодой женщины этажом выше, зовущий кого-то по имени, умоляющий прекратить, но потом его поглотил хор стонов. Стук в мою дверь усилился. Присоединились другие сиафу. Я попытался забаррикадировать дверь мебелью из гостиной. Напрасно. В нашей квартире, по вашим стандартом, обстановка была довольной скудной. Дверь треснула. Я увидел, что она вот-вот слетит с петель. У меня оставалась всего пара минут, чтобы сбежать.

— Сбежать? Но если за дверью мертвецы…

— Из окна, вниз к соседям на балкон. Я решил связать веревку из простыней… _(застенчиво_улыбается)_об этом рассказывал один отаку, который изучал побеги из американской тюрьмы. Тогда я в первый раз применил на практике свои запасы знаний.

К счастью, полотно выдержало. Я вылез из квартиры и начал спускаться на этаж ниже. Мышцы тут же свело. Я никогда не уделял им должного внимания, и теперь они мне мстили. Я изо всех сил пытался контролировать свои движения и не думать о том, что нахожусь на девятнадцатом этаже. Дул жуткий ветер, горячий и сухой от пожаров. Меня подхватило и ударило об стену. Я отлетел от бетона и едва не выпустил из рук «веревку». Потом почувствовал, что ноги наткнулись на перила балкона, собрал все свое мужество расслабился и спустился еще на пару оставшихся футов, я приземлился на пятую точку, задыхаясь и кашляя от дыма. До меня долетели звуки из моей квартиры наверху: мертвецы разбили дверь. Я посмотрел на свой балкон и увидел голову. Одноглазый сиафу протискивался в дыру между перилами и балконным полом. На мгновение он повис — наполовину внутри, наполовину снаружи, потом дернулся ко мне и свалился вниз. Я никогда не забуду, как он тянулся ко мне, даже падая… Эта жуткая картинка — мертвяк застыл в воздухе с протянутыми руками, глазное яблоко на лбу…

Я услышал, как остальные сиафу стонут наверху, и повернулся взглянуть, нет ли их в этой квартире. К счастью, входная дверь оказалась забаррикадирована, как моя. Но в нее никто не стучал снаружи. Меня успокоил и слой пепла на ковре. Глубокий и ровный слой, здесь никто не ходил несколько дней. На миг мне показалось, что я там один, но почувствовался запах.

Я отодвинул дверь в ванную комнату и отшатнулся — в лицо ударило невидимое гнилостное облако. В ванне лежала женщина. Она пустила себе кровь, резала вдоль артерий, чтобы уж наверняка. Ее звали Рэйко. Единственная, с кем я пытался познакомиться. Она была дорогой «хозяйкой» в клубе для иностранных бизнесменов. Я часто представлял, как она выглядит без одежды. Теперь увидел.

Странно, больше всего меня беспокоило, что я не знаю никаких заупокойных молитв. Я забыл те, которым пытались меня научить бабушка с дедушкой, отбросил их как устаревшие данные. Стыдно так отдаляться от собственного наследия. Я мог только стоять там как идиот и шептать неловкие извинения за то, что беру ее простыни.

— Простыни?

— Нужна была новая веревка. Я знал, что долго там не продержусь. Находиться водном помещении с трупом опасно для здоровья, к тому же неизвестно, когда сиафу почувствуют мое присутствие и начнут крушить баррикаду. Надо было выбраться из здания, из города и, если повезет, из Японии. Я еще не придумал точного плана. Знал только, что надо спускаться, по этажу за раз, пока не спрыгну на улицу. Я прикинул, что в квартирах можно запастись необходимыми вещами. Как бы ни был опасен спуск по веревке из простыней, в коридорах и на лестницах, которые почти наверняка кишели сиафу, еще хуже.

— Разве на улице вас не ждали новые опасности?

— Нет, там я как раз мог успокоиться. _(Замечает_выражение_моего_лица)._ Нет, правда. Это я понял еще в сети. Живые мертвецы передвигаются медленно, от них легко убежать или даже уйти. В здании меня могли зажать в каком-нибудь углу, а на открытом воздухе вариантов было бесконечное множество. К тому же, как я узнал из рапортов выживших, хаос полноценной вспышки эпидемии в действительности может послужить мне на руку. Когда сиафу отвлекаются на такое количество других перепуганных дезорганизованных людей, с чего они вообще станут обращать на меня внимание? Если смотреть, куда идешь, не снижать скорость, избегать колес удирающих автомобилей и уклоняться от шальных пуль, есть хороший шанс продраться через хаос улиц внизу. Проблема в том, чтобы туда попасть.

Спуск занял три дня. Отчасти в этом оказалась виновата моя позорная физическая выносливость. Тренированному атлету и то пришлось бы несладко с импровизированной веревкой из простыней, а уж мне и подавно. Оглядываясь назад, удивляюсь, как я не сорвался навстречу смерти и не подхватил инфекцию, учитывая все мои ссадины и царапины. Организм держался на адреналине и болеутоляющих. Я вымотался, перенервничал и жутко хотел спать. Отдохнуть в привычном смысле не удавалось. Когда темнело, я придвигал все, что мог, к дверям, забивался в угол, плача, лечил свои раны, проклиная слабость тела, пока небо опять не светлело. Однажды ночью мне удалось сомкнуть глаза, даже задремать на пару минут, но тут в дверь начали колотить сиафу, и я выскочил в окно. Остаток ночи пришлось провести на балконе соседней квартиры. Стеклянная дверь была заперта, а у меня не хватило сил ее выбить.

Была и еще одна причина задержки — навязчиво-маниакальная жажда отаку найти все необходимое для выживания, и не важно, сколько времени это займет. В сети меня научили, какое оружие, одежду, пищу и лекарства брать. Оставалось найти все это в многоквартирном доме, где жили в основном офисные служащие.

_(Смеется)._

— Забавно же я, наверное, выглядел, съезжая по веревке из простыней в деловом костюме и с ярко-розовым винтажным рюкзаком Рэйко от «Хэлло Китти». Я потратил много времени, но к третьему дню нашел почти все. Все, кроме оружия.

— Ничего не подошло?

— _(Улыбается)._ Это не Америка, где огнестрельного оружия больше, чем людей. Доказанный, кстати, факт: отаку из Кобэ выкрал эту информацию прямо из вашей Национальной стрелковой ассоциации.

— Я имел в виду инструменты: молоток, монтировка…

— Какой «белый воротничок» станет сам заниматься ремонтом? Я подумал о клюшке для гольфа — их было навалом — но вспомнил горький опыт человека из квартиры напротив. Мне, правда, попалась алюминиевая бейсбольная бита, но ею столько пользовались, что она совсем погнулась и была бесполезна против сиафу. Я смотрел везде, поверьте, но ничего достаточно твердого, тяжелого или острого, чем можно обороняться, не нашел. Я уже подумал, что на улице мне повезет больше — вдруг попадется дубинка мертвого полицейского или даже солдатская винтовка.

Эти мысли едва не стоили мне жизни. Я был в четырех этажах от земли, болтался почти на конце веревки. Каждый раз я вязал веревку так, чтобы хватило на несколько этажей. Оставался последний этап. План отхода уже был готов: приземлиться на балкон четвертого этажа, влезть в квартиру, взять новые простыни (к тому времени я уже бросил искать оружие), соскользнуть на землю, стащить мотоцикл получше (хотя я не представлял, как на нем ездить) — и унестись вдаль, словно какой-нибудь босодзоку[53 - Босодзоку — японские моложенные банды мотоциклистов, которые были на пике популярности в восьмидесятых—девяностых годах.] из старых добрых времен. Может, даже прихватить по пути девчонку-другую. _(Смеется)._ Голова уже еле соображала. Если бы даже первая часть плана сработала и я добрался до земли в том состоянии… ну, главное, что не добрался.

Я приземлился на балконе четвертого этажа, обернулся к стеклянной двери и столкнулся лицом к лицу с сиафу. Это был молодой человек, лет двадцати, в порванном костюме. Ему откусили нос, и он скользил окровавленным лицом по стеклу. Я отпрыгнул, схватил веревку и попытался залезть обратно наверх. Руки не повиновались совершенно. В отчаянии я начал раскачиваться из стороны в сторону, надеясь оттолкнуться от стены и перебраться на соседний балкон. Стекло разбилось, и сиафу потянулся к моим ногам. Я рванулся что было сил… и промазал.

Я разговариваю с вами сейчас только потому, что, падая, случайно попал на балкон ниже того, к которому примеривался. Я опустился на ноги, по инерции пробежал вперед и чуть не свалился вниз с другого конца балкона. Потом проковылял в квартиру и тут же огляделся в поисках сиафу. В гостиной было пусто, из мебели только маленький традиционный столик, придвинутый к двери. Хозяин, наверное, тоже совершил самоубийство. Я не чувствовал гнилостного запаха, потому решил, что он выбросился из окна. Одного понимания, что я один, одной небольшой дозы облегчения хватило, чтобы ноги мне изменили. Я сполз по стене гостиной, почти теряя сознание от усталости. На противоположной стене висела коллекция фотографий. Хозяин квартиры был стар: судя по фотографиям, он провел очень насыщенную жизнь. Большая семья, много друзей, поездки в самые интересные и экзотические места по всему миру. Я никогда даже не мечтал о том, чтобы выбраться из собственной комнаты, не говоря уже о таком стиле жизни. Я пообещал себе если мне будет дано выбраться из этого кошмара, я не просто выживу, я буду жить!

Взгляд упал на еще один предмет в комнате, камидана традиционное синтоистское святилище. На полу рядом что-то лежало, наверное, записка самоубийцы, которую, должно быть, сдуло ветром, когда я вошел. Оставлять ее так не хотелось. Я похромал через комнату и нагнулся, чтобы поднять бумажку. Во многих камидана есть маленькое зеркальце в центре. Краем глаза я заметил, как кто-то выходит из спальни.

Всплеск адреналина, и я мигом развернулся. Старик покачивался на месте. Судя по его виду, он ожил совсем недавно. Старик протянул ко мне руки, я отшатнулся. У меня еще тряслись ноги, и он сумел поймать меня за волосы. Я извернулся, пытаясь высвободиться. Мертвяк подтянул мою голову ко рту. Для своего возраста старик был удивительно силен, даже сильнее меня. Но кости оказались хрупкими, я услышал треск, когда схватился за руку, державшую меня за волосы. Я пнул его в грудь, он отлетел, сломанная рука оторвалась совсем и повисла у меня на волосах. Мертвяк стукнулся о стену, фотографии упали, осыпав его стеклянными осколками. Он зарычал и снова двинулся ко мне. Я попятился, напрягся и схватил его за вторую руку. Потом завел ее мертвяку за спину, сжал его загривок и с ревом, которого никогда от себя не ожидал, толкнул сиафу на балкон и выбросил его на улицу. Он упал на асфальт лицом вверх, не переставая шипеть на меня, несмотря на разбитое тело.

В дверь внезапно застучали. Нашу возню услышали другие сиафу. Теперь я действовал на инстинкте. Заскочил в спальню старика и принялся срывать простыни с кровати. Прикинул, что много их не понадобится, всего натри этажа, и вдруг… я застыл, как те, на фотографии. Вот что привлекло мое внимание, один последний снимок на голой стене его спальни. Черно-белое, шероховатое семейное фото. Мать, отец, маленький мальчик и скорее всего тот самый старик в молодости, в военной форме. Он что-то сжимал в руке: у меня едва не остановилось сердце, когда я понял, что именно. Я поклонился человеку на фотографии и едва не со слезами на глазах сказал: «Аригато».

— Что было у него в руке?

— Я нашел его на дне сундука в спальне, под стопками связанной бумаги и потрепанными остатками военной формы со снимка. Ножны были зеленые, акулья кожа на рукояти стерлась, но сталь клинка… ярче серебра, не заводская штамповка… легкий полукруглый изгиб и длинный прямой конец. Плоские широкие линии, складывающиеся в кику-суи, императорскую хризантему, и настоящая, не травленная кислотой река окаймляли закаленное лезвие. Изысканная работа, и явно выкован для боя.

_(Я_показываю_на_меч_рядом_с_ним._Тацуми_улыбается)._


Киото, Япония

Сэнсэй Томонага Идзиро точно узнает, кто я, за несколько секунд до того, как я вхожу в комнату. Я определенно хожу, пахну и даже дышу как американец. Основатель японского Татенокаи, или «Общества защиты», приветствует меня поклоном и рукопожатием, потом приглашает сесть перед ним. Кондо Тацуми, заместитель сэнсэя, делает нам чай, потом садится рядом со старым хозяином. Томонага начинает интервью с извинений за неудобства, которые мне может причинить его внешний вид. Безжизненные глаза сэнсэея не видят с раннего юношества.

— Я хибакуся. Я потерял зрение в 11.02 девятого августа 1945 года по вашему календарю. Я стоял на горе Компира, наблюдал за возможной угрозой с воздуха вместе с несколькими ребятами из своего класса. В тот день было облачно, так что я скорее услышал, чем увидел Б-29, пролетающий низко над головой. Один-единственный Бсан, возможно, разведчик, даже докладывать не о чем. Я едва не рассмеялся, когда мои одноклассники попрыгали в щель, и не сводил глаз с долины Ураками, надеясь разглядеть американский бомбардировщик. Вместо него я увидел вспышку, а дальше — темнота.

В Японии хибакуся, «выжившие после бомбардировки» занимали отдельное место на социальной лестнице. К нам относились с сочувствием и печалью: жертвы и герои, символы трагического прошлого. Но как человеческие существа мы являлись нечем иным, как изгоями. Ни одна семья не одобрила бы брак своего ребенка с одним из нас. Хибакуся были нечистой кровью в незапятнанном генетическом он-сене[54 - Онсен — природный горячий источник, который часто использовали как общественную купальню.] Японии. Я глубоко переживал позор: не просто хибакуся, но обуза из-за своей слепоты.

Я слышал, как за окнами санатория мои соотечественники борются за восстановление нашей страны. А чем помогал им я? Ничем!

Столько раз я пытался найти работу, пусть мелкую и незначительную. Никто меня не брал. Но все же я — хибакуся, и я узнал столько вежливых способов отказа. Брат умолял меня переехать к нему, заверяя, что они с женой могут позаботиться обо мне и даже найти какую-нибудь «полезную» работу по дому. Для меня это было даже хуже санатория. Он только вернулся из армии, и они пытались завести еще одного ребенка. Навязываться им в такой момент казалось немыслимым. Конечно, я думал о самоубийстве. Даже сделал несколько попыток. Но что-то меня останавливало, каждый раз удерживая руку, тянувшуюся за горстью таблеток или осколком стекла. Я считал это слабостью, чем же еще? Хибакуся, паразит, а теперь еще и позорный трус. В те дни не было предела моему стыду. Как сказал император в своей капитуляционной речи перед народом, я действительно «терпел нестерпимое».

Я покинул санаторий, ничего не сказав брату. Не знал, куда направляюсь, только бы подальше от жизни, от воспоминаний, от себя. Я скитался, просил милостыню… у меня больше не оставалось чести, чтобы ее потерять… пока не осел в Саппоро, на острове Хоккайдо. Эта холодная северная пустыня всегда была самой малонаселенной префектурой Японии, а с потерей Сахалина и Курил стала, как говорят на Западе, крайней точкой.

В Саппоро я познакомился с садовником-айном, Ота Хидеки. Айны — старейшее население Японии, на социальной лестнице они стоят даже ниже корейцев.

Наверное, поэтому он пожалел меня. Еще один отверженный племенем Ямато… Возможно, ему некому было передать свои умения. Его сын так и не вернулся из Маньчжурии. Ота-сан работал в «Акакадзэ», бывшем роскошном отеле, который теперь служил центром для японских репатриантов из Китая. Вначале администрация жаловалась, что у них нет средств нанимать еще одного садовника. Ота-сан платил мне из собственного кармана. Он был моим учителем и единственным другом, а когда он умер, я хотел последовать за ним. Но… каков трус! Я не мог себя заставить. Вместо этого продолжал существовать, тихо копался в земле, пока «Акакадзэ» превращался из репатриационного центра в роскошный отель, а Япония из побежденных руин в экономическую супердержаву.

Я все еще работал в «Акакадзэ», когда узнал о первых японских вспышках эпидемии. Я подрезал живую изгородь возле ресторана и подслушал разговор гостей об убийствах в Нагумо. По их словам, какой-то человек убил собственную жену, а потом набросился на тело и стал его пожирать подобно дикой собаке. Тогда я в первый раз услышал термин «африканское бешенство». Я решил не обращать внимания и продолжил работу, но на следующий день разговоров стало больше, больше приглушенных голосов на лужайке и возле бассейна. Нагумо не шел ни в какое сравнение с более серьезной вспышкой в больнице «Сумитомо» в Осаке. А на следующий день это случилось в Нагоя, Сендаи, Киото… Я пытался выбросить страшные разговоры из головы. Мне и так пришлось уехать на Хоккайдо, чтобы сбежать от мира, доживать дни в позоре и бесславии.

Голос, наконец убедивший меня в опасности, принадлежал менеджеру отеля, чопорному деловому служащему. После вспышки заболевания в Хиросаки он собрал персонал чтобы опровергнуть раз и навсегда эти нелепые слухи о восстающих из мертвых тварях. Мне приходилось полагаться только на слух, но когда человек открывает рот, о нем уже можно сказать все. Господин Сугавара выговаривал слова слишком тщательно, особенно твердые согласные. Он изо всех сил пытался скрыть заикание, когда-то уже побежденное, но угрожающее проявиться в тревожный миг. Я уже наблюдал действие этого защитного механизма у невозмутимого на вид Сугавара-сана, первый раз во время землетрясения девяносто пятого года, потом в девяносто восьмом, когда Северная Корея запустила по нам «учебную» ракету среднего радиуса действия, способную нести ядерный заряд. Тогда в речи Сугавара-сана напряжение едва ощущалось, а теперь оно визжало громче сирен воздушной тревоги из моей юности.

Итак, во второй раз в жизни я сбежал. Я хотел предупредить брата, но прошло столько времени… я не представлял, как до него добраться, да и жив ли он вообще. Это был последний и, наверное, величайший из моих бесчестных поступков, тяжелейшее бремя, которое придется нести до смерти.

— Почему вы сбежали? Боялись за свою жизнь?

— Конечно, нет! Я с радостью бы встретил смерть! Умереть, положить конец страданиям — даже слишком хорошо… А боялся я, как прежде, стать обузой для окружающих. Тормозить кого-то, занимать ценное пространство, подвергать угрозе чужие жизни, если люди попытаются спасти слепого старика… а вдруг слухи о восставших мертвецах правда? Вдруг я заражусь, сам стану мертвяком и начну бросаться на соотечественников? Нет, обесчещенного хибакуся ждет другая судьба. Если мне суждено умереть, я умру так же, как жил. Забытый, в одиночестве.

Я ушел ночью и стал пробираться на попутках на юг по скоростной хоккайдской автостраде. С собой взял только бутылку воды, смену белья и икупасуй,[55 - Икупасуй — название маленького молитвенного жезла айну. Когда позже мистера Томонага попросили объяснить это несоответствие, он ответил, что такое название сказал ему учитель, мистер Ота. Хотел ли Ота таким образом придать садовому инструменту религиозное значение, или просто настолько отдалился от своей собственной культуры (как многие тайны его поколения), мы уже никогда не узнаем.] длинную и плоскую лопатку, похожую на шаолиньский заступ, с давних пор служившую мне тростью. В те дни ездило еще довольно много машин — нефть поступала из Индонезии и из Залива, — так что многие водители соглашались меня подвезти. С каждым из них разговор неизменно склонялся к кризису: «Вы слышали, что мобилизовали войска самообороны? Правительству придется объявить чрезвычайное положение. Слышали о вспышке эпидемии прошлой ночью прямо здесь, в Саппоро?» Никто не знал, что нам принесет завтра, как далеко зайдет бедствие или кто станет следующей жертвой, но с кем бы я ни говорил и каким бы напуганным ни был голос моего собеседника, все заканчивали словами: «Ноя уверен, власти скажут нам, что делать». Один водитель грузовика заявил: «Надо только терпеливо ждать и не создавать паники». Это был последний человеческий голос, который я слышал. На следующий день я удалился от цивилизации, поселившись в горах Хиддака.

Я очень хорошо знаю этот национальный парк. Ота-сан привозил меня туда каждый год собирать сансаи, дикие овощи, которые привлекают внимание ботаников, путешественников и шеф-поваров изысканных ресторанов со всей Японии. Как человек, часто встающий посреди ночи и точно знающий расположение каждого предмета в темной спальне, я знал каждую реку, каждый камень, каждое дерево и клочок моха, знал даже каждый онсен, который бил из-под земли, и потому никогда не испытывал недостатка в горячей минеральной воде для омовения. Каждый день я говорил себе: «Здесь лучшее место для того, чтобы умереть, скоро со мной произойдет несчастный случай, упаду где-нибудь или заболею, подхвачу какую-нибудь заразу или съем ядовитый корень, а может, совершу наконец-то благородный поступок и вовсе перестану есть». И все же каждый день я добывал себе пищу и мылся, тепло одевался и соблюдал осторожность. Я так желал смерти — и все равно делал так, чтобы она не пришла.

Я не мог знать, что происходите моей страной. Слышал далекие звуки, стрекот вертолетов, рев истребителей, спокойный гул гражданских самолетов. Возможно, я ошибся, думал я. Наверное, кризис закончился. Мне казалось, что власти победили, и опасность растаяла как дым. Может, результатом моего поспешного бегства стало всего лишь появление вакантного рабочего места в Акакадзэ, и однажды утром меня разбудят лающие голоса разозленных туристов, смех и шепот школьников, выбравшихся на прогулку. И действительно, однажды утром кое-что прервало мой сон, но это была не кучка веселых учеников… нет, и не один из них.

Это был медведь, один из многих крупных бурых хигума, бродящих по лесам Хоккайдо. Хигума мигрировали с полуострова Камчатка и обладали свирепостью и могучей силой своих сибирских собратьев. Мой гость обладал чудовищными размерами, я понял это по его оглушительному дыханию, прикинув, что медведь находился не более чем в четырех-пяти метрах от меня. Я медленно поднялся; страха не было. Рядом лежала икупасуй — единственное, что я мог использовать в качестве оружия, если бы захотел, и она стала бы достойной защитой.

— Но вы не захотели.

— Нет. Ко мне не просто пришел какой то голодный хищник. Это была судьба. Встреча казалась уготованной ками.

— Кто такой Ками?

— Что такое ками. Ками — духи, которые наполняют каждую грань нашего существования. Мы молимся им, почитаем их, надеемся умилостивить и получить их благословение. Ками побуждали японские корпорации освещать место, где будет строиться фабрика, а японцев моего поколения — поклоняться императору, словно богу. Ками — фундамент синто, в прямом смысле «Путь Богов», а поклонение природе — один из его древнейших и святейших принципов.

Вот почему я верил, что в тот день вершится божественная воля. Удалившись в дикие места, я осквернил чистоту природы. Обесчестив себя, семью, страну, я совершил последний шаг и обесчестил богов. И они послали палача сделать то, на что я не решался столько времени: очистить меня от скверны. Я поблагодарил богов за их милость. Я плакал, готовясь к удару.

Но он так и не последовал. Медведь затаил дыхание, а потом высоко, почти по-детски заскулил.

«Что с тобой? — спросил я трехсоткилограммового хищника. — Давай прикончи меня!»

Медведь продолжал скулить как напуганная собака, потом рванул в сторону, будто зверь, за которым гонятся охотники. Вот тогда я услышал стон, повернулся, прислушался. Судя по высоте, на которой находился рот мертвяка, он был выше меня. Я услышал, как одна нога твари волочится по мягкой влажной земле, а из глубокой раны в груди вырывается воздух.

Я услышал, как мертвяк потянулся ко мне, застонал и схватил пустой воздух. Я сумел уклониться от неуклюжей твари и подхватил икупасуй. Я сосредоточился на том месте, откуда исходил стон. Стремительно ударил. Тварь упала на спину, и я победно закричал «Банзай!».

Трудно описать мои чувства в тот момент. Ярость проснулась в сердце, сила и смелость уничтожили стыд, как солнце прогоняет ночь с неба. Я вдруг понял, что боги мне благоволят. Медведь был послан, чтобы предупредить меня, а не убить. Тогда я еще не понимал причины, но знал, что должен дожить до того дня, когда эта причина мне откроется.

Следующие несколько месяцев я занимался одним: выживал. Я мысленно разделил горную цепь Хиддака на несколько сотен ти-тай.[56 - Ти-тай — зона.] В каждой ти-тай имелась зона безопасности — дерево или высокая плоская скала — место, где я мог спокойно поспать без угрозы нападения. Спал всегда днем, а ночью добывал себе пищу и охотился. Я не знал, зависят ли твари от зрения так же, как люди, но не собирался давать им ни малейшего преимущества.[57 - По сей день неизвестно, насколько живые мертвецы полагаются на зрение.]

Потеряв зрение, я приучился ходить, сохраняя неусыпную бдительность. Зрячие принимают ходьбу как должное. Почему же они спотыкаются о то, что прекрасно видят? Дело не в глазах, а в голове, в ленивом мыслительном процессе, испорченном годами зависимости от зрительного нерва. Для таких, как я, все по-другому. Мне с детства приходилось быть готовым к возможной опасности, ходить внимательно, следить за собой. Добавилась еще одна опасность, ну и ладно. За раз я делал не более пары сотен шагов, потом останавливался, слушал и нюхал ветер, иногда даже прикладывал ухо к земле. Этот способ никогда меня не подводил. Меня ни разу не застали врасплох.

— А ориентация на больших расстояниях не была проблемой? Вы ведь не могли увидеть нападающего за несколько миль.

— Благодаря моему ночному образу жизни, зрение не играло большой роли в охоте за мной, и любая тварь, находящаяся за несколько километров, была не большей угрозой для меня, чем я для нее. Не стоило беспокоиться, пока мертвяки не переступали порога некоего «круга обнаружения», определяющего максимальное расстояние чувствительности моих ушей, носа, пальцев рук и ног. В лучшие дни, при хороших условиях и благоволении Фудзин,[58 - Фудзин — бог ветра.] этот круг растягивался на полкилометра. В худшие — сокращался до тридцати или пятидесяти шагов. Такое случалось очень редко, только когда я по-настоящему гневил ками, хотя и не представляю чем. Зомби оказывали мне большую любезность, всегда предупреждая о нападении.

Стоны, которые издавали мертвяки, завидев добычу, не только сигнализировали об их появлении, но и указывали мне направление, дальность и точное положение нападающего. Я слышал стон, несущийся над холмами, и знал, что примерно через полчаса один из живых мертвецов нанесет мне визит. В такие минуты я останавливался и терпеливо готовился к нападению. Клал на землю свой узел, разминал руки и ноги, иногда даже находил место, где можно тихо посидеть и предаться медитации. Я никогда не забывал поклониться и поблагодарить их за любезное предупреждение. Мне было почти жаль безмозглых тварей, которые проделали такой путь, медленно и методично, только чтобы окончить его с раскроенным черепом или разрубленной шеей.

— Вы всегда убивали врага с первого удара?

— Всегда.

_(Делает_взмах_воображаемой_икупасуй)._

— Выпад вперед, никаких поворотов. Вначале я целился в основание шеи. Потом, поднабравшись опыта, начал бить сюда…

_(Дотрагивается_ребром_ладони_до_впадины_между_лбом_и_носом)._

— Немного труднее, чем просто отрубить голову, там толстая прочная кость, но зато уничтожается мозг, тогда как при обезглавливании нужен еще один удар.

— А если нападающих было много? Приходилось хуже?

— Да, вначале. Когда их стало больше, меня часто окружали. Первые битвы были… «нечистыми». Должен признать, я позволил эмоциям возобладать над разумом. Я был тайфуном, а не ударом молнии. Во время одной рукопашной в Токати-дакэ я прикончил сорок одного за сорок одну минуту. Потом две недели отстирывал одежду от телесных жидкостей. Позже, начав проявлять тактическую изобретательность, я стал призывать богов на поле боя. Уводил группы мертвяков к основанию высокой скалы, где мог проламывать им черепа, бросая камни сверху. Отыскивал даже утесы, на которые они могли взобраться следом за мной, не все сразу, вы понимаете, а по одному, а потом сбрасывал их обратно на острые выступы внизу. Я не забывал поблагодарить духа каждого камня, каждого утеса или водопада, который уносил их к тысячеметровому обрыву. К последнему способу я прибегал редко. Слишком долго и трудно было спуститься вслед за телом.

— Вы спускались за телом?

— Чтобы его похоронить. Я не мог позволить им осквернять поток. Это было бы… неправильно.

— Вы хоронили все тела?

— Все до единого. В тот раз, после Токати-дакэ, я копал могилы три дня. Головы всегда отделял от тела, обычно я их просто сжигал, но потом бросал в кратер вулкана, где гнев Оямацуми[59 - Оямацуми — повелитель гор и вулканов.] очищал их от скверны. Я не до конца понимал, отчего это делаю. Просто мне казалось правильным отделить источник зла.

Ответ пришел накануне моей второй зимы в изгнании. Я проводил последнюю ночь в ветвях высокого дерева и собирался вернуться в пещеру, где провел предыдущую зиму. Только я устроился поудобнее в ожидании, когда меня убаюкает предрассветное тепло, как услышал звук шагов, слишком быстрых и энергичных для твари. Фудзин был милостив в ту ночь. Он принес человеческий запах. Я уже давно заметил, что живые мертвецы лишены запаха. Да, есть легкий намек на гниль, иногда довольно ощутимый, если труп давно разлагался или прожеванное мясо провалилось через кишки в нижнее белье. Но в остальном живые мертвецы отдавали «вонью без запаха», как я это называю. Они не потели, не мочились и не выделяли фекалии в обычном понимании. У них не было даже бактерий в животе и во рту, которые портят дыхание живых людей. К двуногому животному, которое быстро приближалось к моему дереву, это не относилось. Зубы, тело, одежду явно не чистили долгое время.

Было еще темно, и он меня не заметил. Я понял, что дорога приведет его прямо под мое дерево и тихо, осторожно приник к ветвям. Кто его знает, вдруг он враждебно настроен, безумен или даже недавно укушен. Я не собирался рисковать.

_(Тут_к_повествованию_присоединяется_Кондо)._

Кондо: Он свалился на меня, не успел я и глазом моргнуть. Мой меч полетел в сторону, ноги подогнулись.

Томонага: Я прыгнул ему на загривок, стараясь не причинить сильного вреда, но вышибить дух из его хлипкого, голодного тела.

Кондо: Он перевернул меня на живот, лицом в землю, уперев свой странный жезл мне в шею.

Томонага: Я велел ему лежать тихо, пригрозив, что убью, если он шевельнется.

Кондо: Я пытался говорить, хватая ртом воздух и кашляя, хотел сказать, что даже не заметил его и хочу просто идти дальше своей дорогой.

Томонага: Я спросил, куда он направляется.

Кондо: Я ответил, что в Немуро, главный эвакуационный порт на Хоккайдо, где мог еще остаться транспорт, какое-нибудь рыболовное судно или еще что… только бы добраться до Камчатки.

Томонага: Я не понял и велел ему объяснить.

Кондо: Я рассказал все — об эпидемии, об эвакуации. Плакал, говоря, что Япония оставлена, что Япония погибла.

Томонага: И вдруг меня осенило. Я понял, зачем боги отобрали у меня зрение, почему отправили меня на Хоккайдо учиться тому, как заботиться о земле, и почему прислали меня медведя, чтобы предупредить об опасности.

Кондо: Он засмеялся, отпустив меня и помогая стряхнуть грязь с одежды.

Томонага: Я сказал ему, что Япония не покинута — во всяком случае, не теми, кого боги избрали ей в садовники.

Кондо: Вначале я не понял…

Томонага: И я объяснил: как и любой сад, Япония не должна засохнуть и умереть. Мы будем о ней заботиться, сохранять, истреблять заразу, которая поразила и осквернила ее, восстанавливать красоту и непорочность ради того дня, когда дети вернутся к ней.

Кондо: Я посчитал его сумасшедшим, о чем и заявил прямо ему в лицо. Двое против миллионов сиафу?

Томонага: Я вручил ему обратно меч, чей вес и баланс показались мне знакомыми. Я сказал: пусть даже перед нами встанут пятьдесят миллионов чудовищ, но перед этими чудовищами будут стоять боги.


Сьенфуэгос, Куба

Сережа Гарсиа Альварес предлагает встретиться в его кабинете. «Оттуда потрясающий вид, — обещает он. — Вы не разочаруетесь». Расположенный на шестьдесят девятом этаже здания строительной организации «Мальпика», второго по высоте строения на Кубе после башен «Хосе Марти» в Гаване, угловой офис сеньора Альвареса выходит на сверкающую столицу и шумную гавань внизу. Это «магический час» для энергетически независимых зданий, подобных «Мальпике», время, когда его фотогальванические окна улавливают лучи заходящего солнца, приобретая почти неуловимый пурпурный оттенок. Сеньор Альварес прав. Я не разочарован.

— Куба выиграла войну с зомби. Возможно, это не слишком скромное заявление, учитывая, что случилось с другими странами, но только посмотрите, где мы были двадцать лет назад и где мы сейчас.

До кризиса мы жили в псевдоизоляции, хуже, чем в разгар холодной войны. По крайней мере во времена моего отца можно было рассчитывать на экономическую помощь Советского Союза и стран СЭВ. Однако после падения коммунистического блока нас постоянно и во всем ограничивали. Продукты по карточкам, топливо по карточкам… я бы сравнил это разве что с Великобританией во время блицкрига.

Подобно этому осажденному острову, мы тоже жили под темным облаком вездесущего врага.

Американская блокада, пусть и не такая строгая, как во время холодной войны, все-таки душила нашу экономику. США наказывали любую страну, которая пыталась завязать с нами свободную и открытую торговлю. Но какой бы успешной ни была стратегия американцев, самый большой ее триумф позволял Фиделю использовать северного притеснителя как предлог, чтобы оставаться у власти.

«Видите, как тяжело вам живется, — говорил он. — Это все из-за блокады, это все из-за янки, и без меня они бы прямо сейчас штурмовали наши берега!»

Он был восхитителен, лучший из сынов Макиавелли. Фидель знал, что мы его никогда не сбросим, пока враг стоит у наших ворот. Так мы и терпели трудности и гнет, длинные очереди и приглушенные разговоры. В такой Кубе я вырос, это единственная Куба, которую я мог представить. Пока не начали появляться мертвяки.

Случаев было мало, их тут же ликвидировали. Китайские беженцы и пара европейских бизнесменов. Въезд из США был практически запрещен, поэтому нас миновал удар первой волны массовых переселений. Репрессивная природа нашего общества позволила правительству препятствовать распространению инфекции. Поездки внутри страны запретили, мобилизовали регулярные войска. Благодаря высокому проценту врачей на душу кубинского населения, наш вождь узнал истинную природу заразы в считанные недели после доклада о первой вспышке эпидемии.

К Великой Панике, когда мир наконец-то увидел кошмар, ломящийся к нему в двери, Куба уже подготовилась к войне.

Одно только островное расположение спасло нас от опасности крупномасштабного наплыва по суше. Наши мертвяки пришли с моря. Армада лодочников. Они не только приносили с собой заразу, как происходило по всему миру, но и считали, что могут управлять своим новым домом как современные конкистадоры.

Взгляните, что случилось в Исландии, довоенном рае, таком безопасном, что там даже не считали нужным содержать свою армию. Что могли сделать исландцы, когда ушли американские военные? Как было остановить поток беженцев из Европы и с запада России? Неудивительно, что когда-то идиллический ледяной рай превратился в котел замерзшей крови, отчего и по сей день это наиболее зараженная «белая» зона на планете. На их месте могли быть мы, если бы нам не подали пример братья с более мелких карибских островов.

Эти мужчины и женщины, от Антильи до Тринидада, могут с гордостью занять место величайших героев войны. Они первыми истребили множественные вспышки эпидемии, потом, едва переведя дух, отразили атаку не только зомби из моря, но и нескончаемый поток захватчиков-людей. Они пролили кровь, освободив от этого нас. Заставили наших потенциальных латифундистов-поработителей пересмотреть свои планы и задуматься: если кучка гражданских, вооруженных лишь пистолетами и мачете, могут так яростно защищать свою родину, что ожидает их на берегах страны, где есть все, начиная от танков до радиоуправляемых противокорабельных ракет?

Естественно, обитатели Малых Антильских островов сражались не за интересы кубинского народа, но их жертвы дали нам роскошную возможность ставить свои условия. Любого, кто искал убежища, встречали пословицей: «В чужой монастырь со своим уставом не ходят».

Не все беженцы были янки, нам достались и латиноамериканцы, и африканцы, и жители Западной Европы, особенно Испании. Я познакомился с несколькими до войны, милые люди, вежливые, совсем непохожие на восточных немцев моей юности, которые, бывало, бросали в воздух пригоршню конфет и смеялись, когда мы, дети, бросались за ними как крысы.

Но большая часть лодочников приплывала из США. Каждый день — на больших кораблях или частных суденышках, иногда даже на самодельных плотах, которые вызывали у нас ироническую улыбку. Столько народа, около пяти миллионов, почти половина нашего островного населения… Они тут же попадали под действие правительственной программы «карантинного переселения».

Я бы не стал называть центры для временного проживания переселенцев тюремными лагерями. Они не сравнятся с тем, что пришлось пережить нашим политическим диссидентам. У меня был приятель, которого обвинили в гомосексуализме. Его рассказы о тюрьме не могут сравниться с условиями жизни прибывших во время Великой Паники.

Но жить там было нелегко. Всех беженцев, независимо от их прежнего статуса и рода занятий, отправляли работать — по двенадцать—четырнадцать часов в сутки — в поле, выращивать овощи там, где когда-то были государственные сахарные плантации. Но климат был на их стороне. Температура падала, небо темнело. Мать-природа оказалась добра к ним. Но не стражники.

«Радуйся, что жив, — кричали они после каждого шлепка или тычка. — Будешь жаловаться, отправим тебя к зомби!»

В каждом лагере ходили слухи об ужасных ямах с зомби, куда бросали смутьянов. Госбезопасность даже внедряла своих агентов среди простого населения, чтобы те рассказывали, будто лично наблюдали, как людей опускают головой вниз в котлованы, кишащие упырями. Это делалось, чтобы держать всех в узде, понимаете, ни капли правды… хотя… рассказывают о «белых с Майями». Большую часть американских кубинцев приняли домой с распростертыми объятиями. У меня самого были родственники, жившие в Дайтоне, которые едва унесли ноги с материка. Слез от стольких воссоединений в первые, суматошные дни хватило бы на целое Карибское море. Но первая волна послереволюционных иммигрантов — это богатая элита, которая преуспевала при старом режиме и остаток жизни провела, стараясь перевернуть с ног на голову все, что ради чего мы так трудились. Что касается этих аристократов… Я не говорю, что есть доказательства, будто этих любителей «Бакарди» взяли за их толстые задницы и бросили упырям… Но если так, пусть в аду лижут яйца Батисте.

_(Тонкая_удовлетворенная_улыбка_трогает_его_губы)._

— Конечно, мы не могли в действительности подвергать такому наказанию ваших людей. Слухи и угрозы — одно дело, но действие… если слишком сильно давить на народ, на любой народ, есть риск спровоцировать бунт. Пять миллионов восставших янки? Немыслимо. И так уже слишком много военных задействовано в охране лагерей, и это оказалось явным успехом вторжения янки на Кубу.

У нас просто не хватало людей, чтобы сторожить пять миллионов пленных и почти четыре тысячи километров побережья. Мы не могли вести войну на два фронта. Поэтому было принято решение распустить лагеря и позволить десяти процентам янки работать по другую сторону колючей проволоки по специальной программе условного заключения. Эти люди делали работу, от которой отказывались кубинцы — поденщики, мойщики посуды, дворники. Хотя денег им почти не платили, рабочие часы учитывали по системе баллов, которые позволяли выкупить на свободу других задержанных.

Это была оригинальная идея — ее предложил какой-то кубинец из Флориды. Лагеря опустели за шесть месяцев. Вначале правительство пыталось следить за всеми переселенцами, но вскоре это оказалось невозможным. В течение года они полностью интегрировались, стали нортекубанос, внедрившись во все ячейки нашего общества.

Официально лагеря создавались, чтобы сдержан, распространение инфекции, но на самом деле боролись не с той заразой, что переносили мертвецы.

Вначале, когда мы еще жили в осаде, эта инфекция оставалась незаметной. То, что случилось в течение следующих нескольких лет, можно назвать скорее эволюцией, чем революцией. Экономическая реформа здесь, легализованная частная газета там. Люди начали смелее думать, смелее говорить. Медленно, постепенно семена дали всходы. Фидель наверняка хотел бы задавить железным кулаком нашу едва оперившуюся свободу. Возможно, он бы так и сделал, если бы события не способствовали нам. Когда мировые правительства решили пойти в наступление, все изменилось навеки.

Внезапно Куба превратилась в «арсенал победы». Мы были зерновым районом, промышленным центром, учебной площадкой и главным плацдармом. Мы стали узловым аэропортом для Северной и Южной Америки, огромным сухим доком для десяти тысяч кораблей.[60 - Точное число союзнических и нейтральных кораблей, которые стояли на якоре в кубинских портах во время войны, неизвестно по сей день.] У нас появились деньги, много денег, деньги, которые за пару недель создали средний класс и процветающую капиталистическую экономику, которая нуждалась в умениях и практическом опыте нортекубанос.

Нас связало узами, которые вряд ли когда-нибудь разрушатся. Мы помогли им вернуть их страну, а они нам — нашу. Нортекубанос показали значение демократии… свобода, не просто смутный, абстрактный термин, но на реальном, индивидуальном человеческом уровне. Свобода — не то, что ты имеешь просто так, на всякий случай. Вначале надо захотеть что-то другое, а потом и свободу — для того, чтобы бороться. Вот чему мы научились у нортекубанос. У них у всех была великая мечта, и они положили жизнь за свободу, чтобы осуществить ее. Почему бы еще их так чертовски боялся Эль Хефе?

Я не удивлен, что Фидель знал о приближении волны свободы, которая должна была смести его. Удивительно, как ловко он оседлал эту волну.

_(Смеется,_показывая_на_фото_на_стене,_на_котором_Кастро_произносит_речь_на_Парк_Сентраль)._

— Представьте наглость этого сукина сына, который не только принял новую демократию страны, но еще и поставил ее себе в заслугу! Гений. Лично председательствовать на первых свободных выборах Кубы, где его последний официальный акт — проголосовать против себя самого. Вот почему в наследство он оставил статую, а не кровавое пятно на стене.

Конечно, наша новая латинская супердержава не идеальна У нас сотни политических партий и больше групп по интересам, чем песка на пляжах. Есть забастовки, беспорядки протесты, почти ежедневно. Понятно, отчего он вышел из игры сразу после революции. Гораздо легче взрывать поезда чем заставлять их ходить строго по графику. Как там говорил мистер Черчилль? «Демократия — худшая форма государственного управления, за исключением всех остальных». _(Смеется)._


Мемориал патриотам, Запретный город, Пекин, Китай

Я подозреваю, что адмирал Цзю Чжицай выбрал именно это место на тот случай, если вдруг я приведу с собой фотографа. Хотя с самой войны никто даже отдаленно не сомневался в патриотизме адмирала и его команды, он не желает представать перед глазами иностранных читателей в ином свете. Сразу заняв оборонительную позицию, адмирал соглашается на интервью, только если я «объективно» выслушаю «его» версию событий, и стоит на своем, даже когда я объясняю, что другой версии нет.

_(Примечание:_для_ясности_китайские_военно-морские_звания_заменены_на_западные)._

— Мы не были предателями — прежде всего скажу об этом. Мы любили свою страну, любили свой народ. Даже если не сильно любили тех, кто управлял нами, все равно были непоколебимо преданы своему командованию.

Нам никогда в голову не пришло бы сделать то, что мы сделали, не стань ситуация отчаянной. Когда кэптен Чен озвучил свое предложение, мы уже были на грани. Они шаркали в каждом городе, в каждой деревне. На девяти с половиной миллионах квадратных километров, которые составляли нашу страну, нельзя было найти и сантиметра спокойствия.

Армейские, эти самонадеянные ублюдки, продолжали уверять, что они держат ситуацию под контролем, что каждый день наступает переломный момент, и до следующего снегопада они очистят всю страну целиком. Типичное сухопутное мышление: излишне задиристое, излишне самоуверенное. Всего-то и надо — взять группу мужчин или женщин, дать им одинаковую одежду, пару часов обучения, что-нибудь похожее на оружие, и вот уже у вас армия, пусть не самая лучшая, но тем не менее.

С военно-морскими силами такого не бывает. Для создания любого корабля, даже самого примитивного, надо много энергии и материальных затрат. Армия может заменить пушечное мясо новым за пару часов, а нам понадобятся годы. От этого мы становимся более прагматичными, чем наши коллеги в зеленом. Моряки рассматривают ситуацию с немного большей… пусть не осторожностью, но, возможно, с большим стратегическим консерватизмом. Отступать, консолидироваться, экономить ресурсы. Та же философия, что и в плане Редекера. Но армия никого не слушала.

— Они отвергли план Редекера?

— Без малейших размышлений или споров. Как же армия могла проиграть? С их огромными запасами обычного вооружения, с бездонным колодцем людских ресурсов… бездонный колодец, непростительно. Знаете, почему у нас был такой демографический взрыв в пятидесятых? Мао считал, что это единственная возможность выиграть атомную войну. Это не пропаганда, а действительно так. Все понимали, что когда атомная пыль постепенно осядет, пару тысяч выживших американцев или советских граждан поглотят десять миллионов китайцев. Численность — вот какова философия поколения моих дедушки с бабушкой. Такую стратегию армия освоила быстро, едва опытных профессионалов поглотила первая волна эпидемии. Генералы, эти больные, извращенные, старые преступники сидели в безопасности своих бункеров и бросали в бой один за другим отряды мальчишек-новобранцев. Им хоть приходило в голову, что каждый мертвый солдат — это новый живой зомби? Они хоть понимали что не мертвяки тонули в бездонном колодце, а мы сами там захлебывались, что самой многочисленной нации на Земле впервые за всю ее историю грозила опасность смертельного проигрыша в численности?

Вот что стало последней каплей для кэптена Чена. Он знал, что случится, если война будет продолжаться в том же духе, и каковы наши шансы на выживание. Если бы он видел хоть малейшую надежду, он бы сам взял винтовку и бросился на мертвяков. Чен был убежден, что вскоре китайцев — а может, и людей вообще, — не станет. Вот почему он поделился своими соображениями со старшими офицерами, заявив, что ВМС — последний шанс сохранить хоть что-то от цивилизации.

— Вы согласились на его предложение?

— Вначале я ушам своим не поверил. Убежать на атомной подлодке? Это не просто дезертирство. Улизнуть посреди войны, чтобы спасти свои жалкие шкуры? Кража одного из самых ценных достояний страны? «Адмирал Чженг Цзе» — одна из трех субмарин с баллистическими ракетами на борту. Новейшая лодка. На Западе ее называли «тип 94». Ребенок четырех родителей: помощь русских, технологии черного рынка, плоды антиамериканского шпионажа и, не стоит забывать, кульминация почти пяти тысячелетней истории Китая. Самая дорогая, самая современная, самая мощная машина, которую когда-либо создавала наша страна. Просто украсть ее, как спасательную шлюпку с корабля под названием «Китай», было немыслимо. Только сила личности кэптена Чена, только его глубокий, фанатичный патриотизм убедили меня, что другого выбора у нас нет.

— Сколько у вас заняла подготовка?

— Три месяца. Сущий ад. Циндао, наш порт, постоянно находился в осаде. Для поддержания порядка присылали все новые и новые армейские подразделения, с каждым разом все менее обученные и хуже вооруженные. Некоторым из командиров кораблей приходилось отдавать «расходных» членов команды для укрепления обороны. Наш периметр атаковали каждый день. И в таких условиях приходилось готовить лодку к выходу в море. Предполагалось, что это будет обычный плановый патруль. Мы тайком проносили на борт необходимые запасы и проводили родственников.

— Родственников?

— Да, это был основной момент плана. Кэптен Чен знал, что члены команды никогда не покинут порт, если с ними не поедут их семьи.

— Как у вас получилось?..

— Найти или провести на борт?

— И то и другое.

— Найти было трудно. У большинства родственников разбросало по всей стране. Мы сделали все возможное, чтобы связаться с ними, подключались к телефон ной линии или отправляли весточку с армейским подразделением, которое двигалось в нужную сторону. Текст сообщения был всегда одним и тем же: мы вскоре отправляемся в разведывательный поход, и присутствие семьи членов экипажа необходимо на церемонии. Иногда пытались придумать что-нибудь более срочное, например, кто-то умирает и хочет их видеть. Больше мы ничего не могли поделать. Никому не позволялось идти за родными самому: слишком рискованно. У нас всего один экипаж на борту в отличие от ваших ракетных лодок. В море необходим каждый матрос. Я жалел своих товарищей по команде, они так мучились ожиданием. Мне повезло, что моя жена и дети…

— Дети? Я думал…

— Что разрешалось иметь только одного ребенка? Закон изменили за несколько лет до войны, найдя практическое решение проблемы несбалансированности населения — у подавляющего большинства единственным ребенком был сын. У меня — две дочери-близняшки. Мне повезло. Жена и дети уже находились на базе, когда начались неприятности.

— А капитан? У него была семья?

— Жена бросила его в начале восьмидесятых. Жуткий скандал, особенно для тех времен. Я до сих пор удивляюсь как он сумел спасти карьеру и вырастить сына.

— У него был сын? Он плыл с вами?

_(Цзю_пропускает_вопрос_мимо_ушей)._

— Для многих остальных хуже всего было ожидание. Люди знали, что даже если их родственники доберутся до Циндао, мы вполне уже можем уплыть. Представьте себе чувство вины. Вы просите родных приехать к вам, вероятно, даже покинуть относительно безопасное убежище и примчаться только за тем, чтобы помахать вам вслед.

— И многие приехали?

— Больше, чем мы предполагали. Мы проводили их на борт ночью, переодев в военную форму. Некоторых — детей и стариков — проносили в ящиках с продовольствием.

— Родственники знали, что происходит?

— Не думаю. Каждому члену команды строго приказали хранить молчание. Если бы у министерства госбезопасности возникло хоть малейшие подозрение по поводу того, что мы задумали, мертвяки волновали бы нас меньше всего. Секретность вынуждала отплыть точно по графику. Кэптен Чен так хотел подождать отставших родственников, которые, возможно, находились всего в нескольких днях или даже часах пути! Но он знал, что этим подвергнет опасности весь план, и отдал приказ к отплытию. Чен пытался спрятать свои чувства. Думаю, у него неплохо получилось. Но я видел боль в его глазах, в которых отражались удаляющиеся огни Циндао.

— Куда вы направились?

— Вначале к назначенному сектору патрулирования, чтобы никто ничего не заподозрил. А потом — куда глаза глядят.

О новом доме, по крайней мере пока, и речи не шло. К тому моменту зараза распространилась по всем уголкам планеты. Ни одна нейтральная страна, как бы далеко она ни располагалась, не могла гарантировать нам безопасности.

— А почему вы не поплыли в Америку или другую западную страну?

_(Он_пронзает_меня_холодным_тяжелым_взглядом)._

— А вы бы поплыли? На борту лодки имелось шестнадцать баллистических ракет, у всех разделяющиеся головные части с четырьмя боеголовками по девяносто килотонн. Все равно что целая держава, у которой достаточно сил, чтобы стирать в пыль целые города одним поворотом ключа. Вы бы отдали эту силу другой стране, особенно той единственной, которая успела применить атомное оружие в порыве злобы? Повторяю в последний раз: мы не предатели. Каким бы преступным или безумным ни было наше руководство, мы — китайские моряки.

— Итак, вы остались одни…

— Совсем одни. Ни дома, ни друзей, ни безопасного порта. «Адмирал Чженг Цзе» был для нас целой Вселенной: небом, землей, солнцем и луной.

— Трудновато, наверное, вам пришлось.

— Первые несколько месяцев прошли как в обычном патруле. Ракетные подлодки предназначены для того, чтобы прятаться, этим мы и занимались. Мы не знали, и шугали нас наши же собственные субмарины. Скорее всего у правительства и других забот хватало. И все же команда регулярно проводила занятия по боевой подготовке. Кроме того, мы тренировали гражданских в искусстве сохранять тишину. Командир подлодки даже сделал столовую звуконепроницаемой, чтобы она служила одновременно классом и игровой комнатой для детей. Дети, особенно маленькие, не понимали, что происходит. Многие из них прошли со своими семьями через зараженные районы, некоторые едва выжили. Они только знали, что чудовища теперь встречаются лишь в редких кошмарах. Здесь безопасно, а остальное не столь важно. Учитывая, что творилось на планете, чего еще мы могли желать?

— Вы как-нибудь наблюдали за развитием кризиса?

— Не сразу. Нашей целью было затаиться, уйти подальше и от торговых морских путей, и из патрульных секторов субмарин… наших и ваших. Но мы размышляли. Насколько быстро распространяется инфекция? Какие страны затронула больше всего? Использует ли кто-нибудь атомное оружие? Если да, нам всем конец. На зараженной радиацией планете в «живых» могут остаться только зомби. Никто точно не знал, как воздействуют на мозг мертвяков большие дозы облучения. А вдруг убивают, изрешетив их серое вещество множественными распространяющимися опухолями? С обычным человеческим мозгом произошло бы именно это, но поскольку существование живых мертвецов противоречит всем законам природы, почему бы им и тут не отличиться? Иногда по ночам в кают-компании, негромко разговаривая за чашкой чая после рабочей смены, мы рисовали образы зомби — быстрых, как гепарды, проворных, как обезьяны, зомби с мутировавшим мозгом, который рос, пульсировал и вырывался за пределы черепа. Коммандер Сонг, командир реакторной группы, взял на борт акварель и нарисовал город в руинах. Он уверял, что это не какой-то конкретный город, но все узнали искореженные остатки небоскребов Пудуна. Сонг вырос в Шанхае. Ломаный горизонт светился темно-красным заревом на фоне черного неба атомной зимы. Пепел оседал на грудах изуродованных обломков, поднимавшихся из озер расплавленного стекла. Посредине апокалипсической картины извивалась река, страшная зелено-коричневая змея, которая заканчивалась головой из тысяч переплетенных тел: лопнувшая кожа, обнаженный мозг, плоть, стекающая с костлявых рук, тянувшихся из открытых ртов под красными огнями глаз… Не знаю, когда коммандер Сонг начал свою картину. Только через три месяца пребывания в море он тайком показал ее нескольким из нас. Сонг никогда не собирался демонстрировать ее кэптену Чену. Он был не так уж глуп. Но кто-то, наверное, проболтался, потому что Старик обратил внимание на занятия нашего художника.

Сонгу приказали писать в свободное от работы время что-нибудь веселое, вроде летнего заката над озером. Позже он выдал несколько позитивных рисунков, развесив их на переборках. Кэптен Чен также велел прекратить досужие размышления. «Пагубные для боевого духа команды». Думаю, это подтолкнуло его к идее восстановить какое-то подобие контакта с внешним миром.

— Подобие активного общения или пассивного наблюдения?

— Последнее. Старик знал, что картина Сонга и наши невеселые рассуждения вызваны долгой изоляцией. Единственный путь пресечь опасные мысли — заменить предположения реальными фактами. Мы были отрезаны от мира почти сто дней и ночей. Все хотели знать, что происходит, даже если действительность так же мрачна и безнадежна, как творение Сонга.

До того момента о происходящем за пределами лодки знали только акустики. Они слушали море. Течения, «биологические существа», то есть рыба и киты, тихий шум винтов где-то неподалеку… Я уже говорил, что мы отошли в самый отдаленный уголок океана, намеренно выбрав район, где обычно не регистрируют ни единого судна. Но за последние месяцы акустики отмечали все большее количество случайных контактов. Теперь на поверхности находились тысячи кораблей.

Кэптен Чен приказал подниматься на перископную глубину. Антенна-мачта выехала вверх и тут же начала принимать сотни сигнатур, радио тоже захлебывалось в передачах. Но вот перископы, поисковый и основной, вышли на поверхность. В фильмах показывают по-другому: человек вытаскивает трубу и смотрит в глазок. Наши перископы не проникали во внутреннюю оболочку субмарины. На каждом стояла видеокамера, чей сигнал передавался на экраны лодки. Мы не верили своим глазам. Выглядело так, словно люди выходили в море на всем, что попадет под руку. Танкеры, транспортные корабли, круизные суда. Буксиры, тянущие баржи, суда на подводных крыльях, рыбачьи шхуны…

В следующие несколько недель мы наблюдали и десяток военных судов, любой из которых мог нас обнаружить, но никому не было до нас дела. Знаете американский корабль «Саратога»? Мы видели, как его тащили на буксире через Южную Атлантику. Полетную палубу превратили в палаточный городок. Как-то попалось судно, сильно напоминавшее английскую «Викторию», которое бороздило волны под лесом импровизированных парусов. Мы видели «Аврору», знаменитый крейсер, с выстрела орудия которого началась русская большевистская революция. Не знаю, как его вывезли из Санкт-Петербурга и откуда взяли столько угля для корабельных котлов.

Мы насчитали огромное количество потрепанных суденышек, которым давно пора на покой: ялики, паромы и лихтеры, никогда прежде не покидавшие тихих озер или внутренних рек, каботажные суда, которые должны были до конца службы оставаться у родного причала. Видели плавучий сухой док размером с перевернутый небоскреб, на его палубе теснились строительные леса, служившие временными квартирами. Док бесцельно качался на волнах. Не знаю, как эти люди умудрялись выжить, да и умудрялись ли. Попадалось много дрейфующих судов, у которых закончилось топливо и не работали двигатели.

Мы видели уйму частных лодок, яхт и парусников, сцепленных вместе наподобие гигантских плотов, плывущих в никуда, и не меньше настоящих плотов, сделанных из бревен или покрышек. Наткнулись даже на морской «самострой», обосновавшийся на сотнях мусорных мешков, наполненных упаковочной пенопластовой крошкой. Это напомнило мне о «пинг-понговой флотилии», беженцах, которые во время культурной революции пытались доплыть до Гонконга на мешках, набитых шариками для пинг-понга.

Мы жалели тех людей, зная, какая судьба их ожидает. Оказаться посредине океана и погибнуть от голода, жажды, солнечного удара или самого моря… Коммандер Сонг назвал это «большой регрессией человечества». «Мы пришли из моря, — говорил он. — А теперь бежим обратно».

Про «бежим» он верно подметил. Эти люди явно не задумывались, что станут делать, когда найдут «безопасность» среди волн. Они просто решили, что лучше находиться здесь, чем быть разорванными на берегу. В панике они не предполагали, что только оттягивают неизбежное.

— Вы пытались им помочь? Дать воды или пищи, отбуксировать…

— Куда? Даже если бы мы представляли, где могут находиться безопасные порты, капитан не имел права рисковать. Нас могли обнаружить. Мы не знали, у кого есть радио, кто может слушать сигнал. А вдруг за нами охотятся? И еще одна опасность: живые мертвецы. Мы видели множество зараженных кораблей, на некоторых команда все еще боролась за жизнь, на других остались лишь зомби. Однажды возле побережья Сенегала нам встретился роскошный лайнер под названием «Нордик Эмпресс», водоизмещением в сорок пять тысяч тонн. Оптика перископа оказалась достаточно мощной, чтобы мы увидели каждый кровавый отпечаток на окнах бального зала, каждую муху, сидящую на останках на палубе. Зомби падали в океан каждые несколько минут. Наверное, замечали что-нибудь вдалеке, вертолет или даже наш перископ, и пытались дотянуться. Они натолкнули меня на одну мысль. Если мы всплывем в парах сотен метров и приманим их к себе, то сможем очистить корабль без единого выстрела. Кто знает, что взяли с собой на борт беженцы? «Нордик Эмпресс» мог оказаться дрейфующей продуктовой базой. Я изложил свою задумку старпому и мы вместе пошли к капитану.

— Что он сказал?

— «Ни в коем случае». Неизвестно, сколько зомби на борту мертвого лайнера. Хуже того, он показал на экран, где мертвяки падали за борт.

«Смотрите, — сказал капитан. — Не все из них тонут».

Действительно. Некоторые успели до момента смерти надеть спасательные жилеты, некоторые надувались газами от разложения. Тогда я в первый раз увидел дрейфующего зомби. Мне следовало понять, что они будут попадаться на каждом шагу. Даже если заражено десять процентов кораблей, все равно это десять процентов от нескольких сотен тысяч. Миллионы зомби случайно сваливались в воду По одному — или сотнями, когда какое-либо из старых суденышек шло на дно. После шторма они устилали море до горизонта. Волны из болтающихся голов и протянутых рук. Однажды мы выдвинули поисковый перископ и уставились в искаженную зелено-серую муть. Вначале решили — что-то с оптикой, но потом оказалось, что мы зацепили одного мертвяка прямо за ребра. А он все еще трепыхался, и продолжал, наверное, даже после того, как перископ опустили. Если бы кто-нибудь принес заразу в лодку…

— Но вы были под водой? Как они могли…

— В момент всплытия субмарины мертвяк попадал на палубу или на мостик. В первый раз, когда я открыл люк, внутрь тут же скользнула вонючая, разбухшая от воды рука и схватила меня за воротник. Я потерял равновесие, упал на вахтенного, который стоял ниже, и грохнулся на палубу рядом с оторванной гниющей конечностью. Надо мной на фоне отрытого люка вырисовывался бывший обладатель руки. Я схватил пистолет и выстрелил, не раздумывая ни секунды. Нас засыпало костями и кусочками мозга. Повезло… будь у кого-то открытая рана… я заслужил выговор, который получил. Наверное, заслужил даже более серьезное наказание. С того момента мы всегда внимательно относились к моменту всплытия, и примерно каждый третий раз обнаруживали нескольких зомби, ползающих по корпусу лодки.

В те дни мы только смотрели и слушали мир вокруг, получая информацию из гражданского радиоэфира и даже из спутниковых телетрансляций. Картина не радовала. Умирал и города, целые страны. Мы слышали последнюю передачу из Буэнос-Айреса, потом узнали об эвакуации Японии… У нас были обрывочные сведения о бунтах в российских войсках. Получив сведения об «ограниченном атомном конфликте» между Ираном и Пакистаном, удивлялись, отчего всегда были так уверены, что на кнопку нажмете вы или русские. Из Китая ничего не поступало, ни подпольных трансляций, ни официальных правительственных сводок. Пытались поймать переговоры судов ВМС, но после нашего побега коды поменяли. Пусть присутствие китайских кораблей представляло для нас некоторую угрозу — мы все еще не знали, охотятся за нами или нет, — зато они служили доказательством, что не весь наш народ сгинул в желудках мертвяков. В тот момент мы были рады любым новостям.

Начались проблемы с продуктами. В ближайшем будущем надо было придумать выход. С лекарствами оказалось сложнее. И западных таблеток, и традиционных лечебных средств стало не хватать. Многие гражданские страдали различными заболеваниями.

У госпожи Пэй, матери одного из наших офицеров, был хронический бронхит, аллергическая реакция на какое-то вещество, краску или машинное масло, в общем, на то, от чего на подлодке просто так не избавишься. Она уничтожала наши запасы противоотечных средств с угрожающей быстротой. Лейтенант Чин, один из наших офицеров, спокойно предложил устроить старушке эвтаназию. Командир лодки посадил его на неделю под арест, наполовину сократил паек и приказал не выдавать ему медикаменты, если не будет угрозы для жизни. Чин был хладнокровным ублюдком, но его предложение заставило нас задуматься о том, как поступать дальше: растягивать запасы или найти способ переработки отходов.

Набеги на мертвые суда все еще находились под строжайшим запретом. Даже когда мы замечали вроде бы совершенно пустой корабль, из его трюма всегда доносился стук пары-тройки зомби. Для рыбалки у нас не было ни материала, чтобы связать сети, ни желания держать лодку часами на поверхности, закидывая их в море.

Решение нашли гражданские. Некоторые из них до кризиса работали в поле или занимались травами, кое у кого имелись при себе мешочки с семенами. Если бы мы дали им необходимое оборудование, они бы начали выращивать, так сказать, пополнение для запасов провизии, которого могло хватить на многие годы. Дерзкий план, но не без плюсов. В ракетных шахтах хватало места, чтобы устроить огород. Горшки и корыта мы могли сделать из подручных материалов а ультрафиолетовые лампы, которые использовались для восполнения недостатка витамина D, заменили бы солнечный свет.

Единственная проблема — почва. Никто ничего не знал о гидропонике, аэропонике и других альтернативных методах культивирования. Нужна была земля, а ее нигде не достать. Капитану пришлось серьезно задуматься. Высаживаться на берег не менее опасно, чем подниматься на борт зараженного корабля. До войны больше половины человечества селилось на берегах морей и океанов. Во время кризиса количество прибрежных обитателей только выросло, потому что беженцы пытались убежать по воде.

Мы начали поиски со среднеатлантического побережья Южной Америки, с Джорджтауна в Гайане, потом пошли вдоль побережья Суринама и французской Гвианы. Нашли несколько полос необитаемых джунглей — по крайней мере в перископ берег казался чистым. Мы всплыли и снова осмотрели побережье с мостика. Снова ничего. Я спросил разрешения сойти на сушу. Капитан колебался. Он приказал включить сирену… громко и долго… а потом пришли они.

Вначале их было немного: какие-то побитые, с выпученными глазами, ковыляющие со стороны джунглей. Мертвяки словно не замечали прибоя, волны сбивали их с ног, отталкивали обратно на берег или утаскивали в море. Один наткнулся на камень, разбил грудь, сломанные ребра проткнули плоть. Изо рта пошла черная пена, потом мертвяк взвыл, все еще пытаясь идти, ползти, добраться до нас. Появились новые. Через пару минут уже больше сотни зомби начали бросаться в прибой. То же самое повторялось везде, куда бы мы ни приплыли. Все беженцы, которым не повезло добраться до открытого океана, создали смертоносный барьер вдоль любого клочка земли, мешая высадиться на берег.

— Вы пытались высадиться?

— Нет. Слишком опасно, даже хуже, чем с зараженными кораблями. Мы решили, что единственный выход — достать почву на каком-нибудь прибрежном острове.

— Но вы наверняка знали, что происходит на островах…

— Вы удивитесь. Покинув зону патрулирования в Тихом океане, наша лодка ограничила свои передвижения Атлантическим и Индийским океанами. Мы слышали передачи и осматривали многие из подходящих клочков суши. Узнали о многом… видели перестрелку на Наветренных островах. В ту ночь, подняв лодку на поверхность, мы чувствовали запах дыма, шедшего с востока. Однако ведь были места, которым не так повезло. Помню острова Зелёного Мыса… никто ничего не успел разглядеть, когда донесся ужасный тоскливый вой. Слишком много беженцев, слишком мало порядка, хватало одного зараженного. Сколько островов осталось в карантине после войны? Сколько замороженных северных скал до сих пор считаются опасными «белыми» зонами?

Самым разумным было вернуться в Тихий океан, нотам лодка снова оказалась бы у парадных дверей собственной страны.

А мы все еще не знали, охотятся ли за нами китайские ВМС… да и существуют ли они до сих пор. Одно было ясно: нам нужны припасы и общение с себе подобными. Офицеры долго убеждали командира лодки. Однако он вовсе не хотел столкнуться с нашим флотом.

— Он сохранял верность правительству?

— Да. И потом… у него были личные причины.

— Личные? Какие?

_(Пропускает_вопрос_мимо_ушей)._

— Вы когда-нибудь были на Манихи? _(Я_качаю_головой)._

— Идеальный образ довоенного тропического рая. Плоские, покрытые пальмами острова, или «мотус», образуют кольцо вокруг мелкой, кристально-чистой лагуны. Одно из немногих мест на Земле, где культивировали настоящий черный жемчуг. Я купил пару жемчужин для своей жены когда мы приехали в Туамоту во время медового месяца. Поскольку я видел этот атолл своими глазами, мы отправились именно туда.

Манихи разительно изменился с тех пор, как я посещал его юным энсином. Жемчужины исчезли, устриц съели, а лагуну заполнили сотни мелких лодочек. Сами островки были усеяны палатками и ветхими хижинами. Десятки импровизированных плавсредств на веслах или под парусами сновали между внешним рифом и дюжиной больших кораблей, которые стояли на глубине. Вероятно, типичная картинка того, что послевоенные историки называют Тихоокеанским континентом, островная культура беженцев, протянувшаяся от Палау до французской Полинезии. Новое сообщество, новая нация, беженцы со всего мира, объединившиеся под общим флагом выживания.

— Как вы интегрировались в это сообщество?

— Торговля. Она стала центральным столпом Тихоокеанского континента. Если на корабле имеется большая перегонная установка, продаешь чистую воду. Механический цех — становишься механиком. «Мадрид Спирит», танкер для перевозки сжиженного газа, продавал топливо. Он тo и подал господину Сонгу идею насчет нашей рыночной ниши. Господин Сонг — отец офицера с нашей лодки, брокер хеджевого фонда из провинции Шеньжень. Он предложил протянуть в лагуну плавучую линию электропередачи и продавать электричество от нашего реактора.

_(Улыбается)._

— Мы стали миллионерами… хотя бы в плане бартера: продукты, медикаменты, любые запчасти или сырье. На лодке сделали теплицу и миниатюрную установку для переработки отходов, чтобы получать удобрения. Потом «купили» оборудование для гимнастического зала, небольшой бар с напитками и домашние развлекательные системы для камбуза и столовой. Детей засыпали игрушками и конфетами, а потом стали водить их на уроки на те баржи, где устроили интернациональные школы. Нас радушно принимали в любом доме, на любой лодке. Морякам, даже некоторым офицерам, предоставили бесплатный кредит на каждой из пяти лодок «для отдыха», которые стояли на якоре в лагуне. А почему бы и нет? Мы осветили их ночи, дали электричество для их машин. Вернули позабытую роскошь кондиционеров и холодильников. Позволили снова включить компьютеры и принять впервые за много месяцев горячий душ. Мы пользовались таким успехом, что совет острова решил освободить нас от охраны берегов, но мы вежливо отказались.

— Охраны от морских зомби?

— Они всегда нам угрожали. Каждую ночь вылезали на островки или пытались взобраться по якорной цепи на какое-либо судно. В гражданские обязанности людей, желавших остаться на Манихи, входило патрулирование пляжей.

— Вы упомянули якорные цепи. Разве зомби умеют лазить?

— Умеют. Большинству надо только держаться за цепь, чтобы всплыть на поверхность. Если же эта цепь приводит к лодке, чья палуба располагается в нескольких сантиметрах над уровнем воды… в лагуне нападений было не меньше, чем на пляже. Ночью всегда было хуже. Вот еще одна причина, почему нас так тепло приняли. Мы могли разогнать тьму, наверху и в глубине. Дрожь берет, когда наводишь луч фонарика на воду и видишь сине-зеленые очертания зомби.

— Разве свет не привлекал живых мертвецов?

— Да, конечно. Ночные нападения стали происходить в два раза чаще, когда моряки начали оставлять свет включенным. Но гражданские не жаловались, как и совет острова. Думаю, большинство предпочтет встретить реального врага при свете, чем выдумывать страхи в темноте.

— Сколько вы пробыли на Манихи?

— Несколько месяцев. Не знаю, можно ли их назвать лучшими в моей жизни, но тогда я думал именно так. Мы начали терять бдительность, перестали чувствовать себя беглецами. Там было даже несколько китайских семей — не из диаспоры или с Тайваня, а граждане Народной Республики Они рассказали, что ситуация осложнилась настолько, что правительство едва удерживало страну от распада. Никто не представлял, как, когда заражено более половины населения и армия дезорганизована, можно найти время и средства на поиски единственной субмарины. На какой-то миг нам стало казаться, что мы можем назвать домом это маленькое островное сообщество, поселиться тут до конца кризиса… или до скончания веков.

_(Поднимает_взгляд_на_монумент,_который_возвышается_над_нами._Памятник_предположительно_построен_на_том_самом_месте,_где_уничтожили_последнего_зомби_в_Пекине)._

— Я и Сонг находились в дозоре на берегу в тот день, когда это случилось. Мы остановились у костра послушать радио островитян. Передавали что-то о таинственном стихийном бедствии в Китае. Никто не знал, в чем конкретно дело, а слухов было предостаточно, чтобы разбудить наше воображение. Я стоял спиной к лагуне, когда небо надо мной вдруг озарила вспышка. Я обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как взрывается «Мадрид Спирит». Не знаю, сколько природного газа еще была у него на борту, но огненным шар взлетел высоко в ночное небо, расширяясь и испепеляй любую жизнь на двух близлежащих островках. Первая моя мысль — несчастный случай, изъеденный коррозией клапан, небрежность матроса. Коммандер Сонг, однако, смотрел прямо на танкер, и видел полет ракеты. Секундой позже завыла сирена «Адмирала Чженга».

Пока мы бежали к подлодке, вокруг меня рушилась стена спокойствия. Я знал, что ракету выпустила одна из наших субмарин. Они попали в «Мадрид» только потому, что он четче выделялся на радаре. Сколько людей находилось там на борту? А сколько на островках? Я внезапно понял, что каждой секундой своего пребывания здесь мы подвергали островитян опасности нападения. Кэптен Чен, наверное, подумал о том же. Когда мы вскочили на палубу, с мостика донесся приказ к отплытию. Электропровода обрезали, людей пересчитали по головам, задраили люки. Мы взяли курс в открытое море, а потом погрузились.

На девяноста метрах включили буксируемую гидролокационную станцию и тут же услышали щелчки другой подлодки, которая меняла глубину. Не тягучие «шлеп-гуууул-шлеп» стали, а быстрый «шлеп-шлеп-шлеп» титана. Только в двух странах мира боевые подлодки имели титановые корпуса: в России и у нас. Судя по количеству лопастей, это была наша, новый охотник-убийца «тип 95». Когда мы покидали Китай, подобных субмарин было две. Мы не могли определить, какая из них на нас напала.

— Это так важно?

_(И_снова_он_не_отвечает)._

— Вначале командир не хотел вступать в бой. Он решил лечь на дно на предельной для нашей субмарины глубине. «Тип 95» пытался обнаружить нас, используя свой активный гидролокатор. Импульсы эхом отдавались в воде, но противник не мог нас найти. «95-й» перешел на пассивный поиск, начал ловить своим мощным гидрофоном любые звуки. Мы приглушили реактор до минимального уровня, выключили всю ненужную аппаратуру и прекратили движение внутри лодки. Пассивный сонар не посылает никаких сигналов, поэтому мы не могли знать, где находится «95-й», не ушел ли вообще. Противник затаился, шум гребных винтов отсутствовал. Мы выждали полчаса, не двигаясь, едва дыша.

Я стоял возле акустиков, когда лейтенант Лю дотронулся до моего плеча. Система засекла что-то неподалеку, не подлодку, а ближе, буквально рядом. Я надел наушники и услышал скрежет, как будто скреблись крысы. Жестами позвали командира послушать. Мы ничего не могли понять. Дело было не в придонном течении, оно слишком слабое. Морская живность, крабы или другие твари? Их не могло быть настолько много — сотни, тысячи… Я начал кое-что подозревать. Запросил внешний обзор, зная, что малейший шум может привлечь охотника. Капитан одобрил. Мы сжали зубы, когда со скрипом выехал перископ. Потом — картинка.

Зомби, сотни мертвяков облепили подлодку. С каждой секундой их становилось больше, они спотыкались, бредя по песку, лезли друг на друга, чтобы вцепиться, поскрести, даже укусить стальную обшивку «Чженга».

— Они могли попасть внутрь? Открыть люк или…

— Нет, невозможно. Все люки задраены, а торпедные отсеки защищены внешними колпаками. Нас заботил реактор. Он охлаждался морской водой. Во внешние отверстия человек не пролезет, но застрять там очень даже сможет. И тут как раз беззвучно замигала лампочка четвертого клапана. Какой-то зомби сорвал защитное покрытие и основательно закупорил трубу. Температура реактора начала повышаться. Выключив его, мы оставались беззащитными. Кэптен Чен решил сниматься с места.

Лодка поднималась со дна как можно медленнее и тише. Как оказалось, недостаточно бесшумно. Послышался звук гребного винта «типа 95». Нас обнаружили и собирались атаковать. Мы услышали, как противник затапливает и открывает торпедные отсеки. Кэптен Чен приказал активизировать сонар — мы выдавали свое точное месторасположение, зато получали превосходную мишень в виде «95-го».

Субмарины выстрелили одновременно. Торпеды пролетели друг мимо друга, пока лодки пытались увернуться. «95-й» был чуть быстрее, чуть маневреннее, но у них не было нашего капитана. Чен точно знал, как избежать столкновения с несущейся «рыбой», мы с легкостью разминулись как раз, когда наши торпеды нашли свою цель.

Мы услышали, как «тип 95» хрипит, словно умирающий кит, переборки рушились, отсеки взрывались один за другим. Говорят, все происходит слишком быстро, чтобы экипаж успел что-либо почувствовать, люди теряют сознание от перепада давления или от взрыва загорается воздух. Экипаж гибнет быстро и безболезненно — по крайней мере мы на это надеялись. Но наблюдать, как в глазах капитана вместе с обреченной подлодкой умирает свет, было тяжело.

_(Он_предупреждает_мой_следующий_вопрос,_сжав_кулаки_и_тяжело_дыша)._

— Кэптен Чен один растил сына, воспитал его хорошим моряком, который любит свою страну, служит ей и никогда не обсуждает приказы. Лучший офицер за всю историю китайского флота. Счастливейшим днем жизни Старика был тот, когда коммандер Чен Чжицяо получил свое первое назначение — на новенький охотник-убийцу «тип 95».

— Как тот, что на вас напал?

— _(Кивает)._ Вот почему кэптен Чен всеми силами избегал встречи с нашим флотом. Вот почему нам было так важно знать, какая из двух подлодок нас атаковала. Знать всегда лучше, каков бы ни был ответ. Старик уже изменил клятве, предал родину, а теперь считал, что предательство, вероятно, привело его к убийству сына…

На следующее утро, когда кэптен Чен не явился на вахту, я зашел к нему в каюту. Там царил полумрак. Я позвал Старика по имени. К моему облегчению, он ответил, но когда командир вышел на свет… Он весь поседел, волосы стали белее довоенного снега. Лицо осунулось, глаза ввалились. Теперь он впрямь походил на старика, сломанного, высохшего. Чудовища, восстающие из мертвых, не сравнимы с теми, что живут в наших душах.

С того дня мы оборвали всякий контакт с внешним миром. Отправились в арктические льды, в самую далекую и темную глушь, какую смогли отыскать. Мы пытались жить так, словно ничего не произошло: следили за состоянием лодки, выращивали еду, обучали, воспитывали и утешали детей. С волей капитана была сломлена и воля экипажа субмарины. В те дни Старика видел только я. Приносил еду, забирал грязное белье, коротко доклады вал о состоянии лодки, потом передавал приказы командира остальным. Все одно и то же, день за днем.

Но однажды монотонный ход событий нарушила еще одна лодка класса «тип 95», которую засек наш сонар. Мы заняли боевую позицию, и кэптен Чен в первый раз за долгое время вышел из своей каюты. Он занял свое место, приказал заряжать первый и второй торпедные аппараты. Если верить показаниям сонара, противник подобных действий не предпринимал. Кэптен Чен увидел в этом наше преимущество. На этот раз его не терзали сомнения. Враг погибнет прежде, чем успеет выстрелить. Но едва он собрался отдать приказ, как мы засекли сигнал по «гертруде», как американцы называют подводный телефон. На связи был коммандер Чен, сын кэптена, он заявил о своих мирных намерениях и попросил снять боевую тревогу. Он рассказал нам о дамбе «Три ущелья», источнике слухов о «стихийном бедствии», которые мы слышали на Манихи. Коммандер объяснил, что наш поединок с другим «95-м» был эпизодом гражданской войны, которая разгорелась после разрушения дамбы. Атаковавшая нас субмарина принадлежала силам сторонников правительства. Коммандер Чен присоединился к повстанцам. Его задачей было отыскать нас и сопроводить домой. Казалось, нас выбросит на поверхность от радостных криков членов экипажа. Когда мы вспороли лед, и две команды помчались друг навстречу другу в арктических сумерках, я думал: наконец-то можно вернуться домой, восстановить страну и выгнать мертвяков. Наконец-то все кончено.

— Но вы ошибались…

— Надо было выполнить еще один, последний долг. Политбюро, эти ненавистные старикашки, которые уже причинили столько страданий народу, до сих пор отсиживались в командном бункере в Цзилине, до сих пор контролировали минимум половину армейских подразделений нашей страны. Они бы ни за что не сдались, это понимали все. Правители продолжали бы как сумасшедшие держаться за власть, расточая остатки армии. Если гражданская война затянулась бы еще хоть ненадолго, в Китае могли остаться одни живые мертвецы.

— И вы решили действовать.

— У нас одних была такая возможность. Наземные пусковые шахты захвачены, ВВС парализованы, два других подводных ракетоносца стоят у причала в ожидании приказа, пока мертвяки лезут в люки. Коммандер Чен сказал, что мы — единственные, кто обладает атомным оружием. С каждой секундой промедления мы теряли сотню жизней, сотню пуль, которую можно выпустить в мертвяков.

— И вы дали залп по собственной родине, чтобы спасти ее.

— Последний груз на наши плечи. Кэптен Чен, вероятно, увидел, что я колеблюсь.

«Мой приказ, — заявил он. — Моя ответственность».

Ракета несла единственную мощную многомегатонную боевую головку. Прототип, созданный для уничтожения укрепленного бункера Объединённого командования ПВО североамериканского континента в Шайенн-Маунтин, штат Колорадо. Забавно, что бункер Политбюро почти в точности повторяет тот, что в Шайенн-Маунтин. Когда мы готовились к отплытию, коммандер Чен сообщил о прямом попадании ракеты по Цзилиню. Уходя на глубину, мы слушали радио, там говорили о капитуляции правительственных войск и их объединении с силами повстанцев против реального врага.

— Вы знали, что на вашей родине начали вводить собственную версию южноафриканского плана?

— Узнали в день, когда вышли из-подо льдов. В то утро я пришел на мостик и обнаружил там кэптена Чена. Он сидел в командирском кресле с чашкой чая в руках. Кэптен выглядел очень усталым, когда безмолвно смотрел на членов экипажа. Он улыбался, как отец улыбается счастью детей. Я заметил, что его чай остыл, и спросил, надо ли принесли новый. Старик поднял на меня глаза, потом, не переставая улыбаться, медленно покачал головой.

«Хорошо, сэр», — сказал я. Тут кэптен Чен поймал меня за руку, заглянул в лицо, не узнавая. Старик прошептал так тихо, что я едва расслышал.

— Что?

— «Хороший мальчик, Цзю Чжицай, такой хороший мальчик».

Он еще держал меня за руку, когда его глаза закрылись навсегда.


Сидней, Австралия

«Клиаруотер Мемориал» — новейшая больница, которую собираются возводить в Австралии, и крупнейшая из тех, что построили после войны. Комната Терри Нокса находится на семнадцатом этаже «президентского люкса». Роскошные апартаменты и дорогие лекарства, которые почти невозможно достать — самое малое, что правительство может сделать для первого и пока единственного австралийского командира Международной орбитальной станции. Как сказал он сам: «Неплохо для сына горняка, добывавшего опалы в Андамука».

Его высохшее тело словно оживает во время нашего разговора. На лице появляется румянец.

— Было бы хорошо, если бы хоть половина историй, что о нас рассказывают, была правдой. Мы могли выглядеть еще большими героями. _(Улыбается)._ А правда в том, что мы не «попали в ловушку», словно нас вдруг неожиданно там заперли. Никто не видел, что происходит, лучше нас. Никто не удивился, когда не прилетела смена с Байконура, или когда Хьюстон приказал нам грузиться в Х-38[61 - «Спасательная шлюпка» для возвращения со станции на Землю.] для эвакуации. Я бы хотел сказать, что мы нарушили приказ или дрались друг с другом за право остаться. А на самом деле все было буднично и здраво. Я приказал научникам и другому персоналу, в котором не было острой необходимости, возвращаться на Землю, а остальным предоставил возможность выбирать самим. Без Х-38 мы практически оставались взаперти, но если подумать, что тогда было поставлено на карту, не представляю, чтобы кто-то захотел улететь.

МКС — одно из величайших чудес инженерной мысли. Мы говорим о такой большой орбитальной платформе, что ее можно увидеть с Земли невооруженным глазом. Потребовались усилия шестнадцати стран в течение десяти с лишним лет, пара сотен выходов в космос и больше денег, чем готов признать любой, кому не гарантирована занятость, чтобы наконец-то ее закончить. Сколько понадобится для постройки новой, если ее вообще можно воссоздать?

Впрочем, важнее самой станции была неизмеримая ценность спутниковой связи. В то время на орбите вращалось около трех тысяч спутников, и человечество зависело от них во всем, начиная с навигации и наблюдения и заканчивая более прозаичными, но не менее важными вещами вроде достоверного прогноза погоды. В современном мире эта сеть так же необходима, как дороги в древние времена или поезда в индустриальный век. Что будет с человечеством, если эти драгоценные аппараты просто попадают с неба?

Мы никогда не собирались спасать все подряд. Нереально, да и не нужно. Имело смысл сосредоточить усилия на самых важных для ведения войны объектах. Пара десятков птичек, которым следовало остаться в воздухе. Одного этого было достаточно, чтобы рискнуть и не улетать.

— Вас обещали спасти?

— Нет, да мы и не ждали. Вопрос был не в том, как мы попадем на Землю, а в том, как нам выжить на орбите. Даже со всеми запасами кислорода, аварийными хлоратовыми свечами,[62 - На МКС перестали использовать электролиз для получения кислорода, пытаясь сберечь воду.] системой оборотного водоснабжения,[63 - По довоенной спецификации производительность МКС по переработке воды составляла девяносто пять процентов.] работающей на полную мощность, у нас оставалось еды всего на срок около двадцати семи месяцев, учитывая и возможность забоя подопытных животных из лабораторного модуля. Ни на одном из них не тестировали каких-либо вакцин, поэтому мясо было съедобным. Я до сих пор слышу тонкий писк бедных зверюшек, до сих пор вижу капли крови, плавающие по помещениям станции. Даже там, наверху, не избежать крови. Я пытался подходить к этому с научной точки зрения, подсчитывал пищевую ценность каждой проплывающей красной капельки, которую всасывал из воздуха. Я верил, что делаю это во имя поставленной цели, а не из-за дикого голода.

— Расскажите поподробнее о своей цели. Если вы не могли никуда выбраться со станции, как удавалось удерживать спутники на орбите?

— Мы использовали «Жюль Верн — Третий», АОТ,[64 - АОТ — автоматический орбитальный транспортировщик.] последний груз, отправленный нам перед тем, как мертвяки захватили Французскую Гвинею. Корабль задумывался как одноразовый. Получив груз, его наполняли мусором и отсылали обратно на Землю сгорать в атмосфере.[65 - Вторым назначением одноразового АОТ было использование его стартового ускорителя для поддержания орбиты станции.] Мы оснастили АОТ ручным управлением и креслом для пилота. Жалко, что не было нормального иллюминатора. Ориентироваться по видеомонитору не очень удобно, как и работать за бортом станции в костюме для спуска на Землю, потому что нормальный скафандр в «Жюль Верне» не помещался.

Чаще всего я выходил к АСТРО,[66 - АСТРО — автономный космический транспортный роботизированный орбитальный спутник.] который являлся всего лишь космической заправочной станцией. Боевым спутникам и спутникам-шпионам иногда надо менять орбиту, чтобы найти новые цели. Тогда запускались реактивные двигатели, используя невеликий запас гидразинового топлива. До войны американские военные поняли, что заправочную станцию экономически выгоднее разместить прямо на орбите, чем беспрестанно посылать в космос людей. Так и появился АСТРО. Мы приспособили его еще и под дозаправку других спутников, гражданских моделей, которые очень редко требовали топлива, чтобы вернуться на прежний курс после уменьшения высоты орбиты. Чудесный аппарат: он действительно экономил время. У нас имелось много технологий подобного рода. «Канадарм», пятидесятифутовый автоматизированный манипулятор, который выполнял необходимые работы по техническому обслуживанию внешней обшивки станции. Был «Боба», робонавт, управляемый в виртуальной реальности, которого мы оснастили реактивным двигателем, чтобы он мог работать не только возле МКС, но и дальше, у спутника. Еще у нас имелся небольшой эскадрон ПСА,[67 - ПСА — персональный помощник астронавта.] автономных роботов размером и формой с грейпфрут. Вся эта волшебная техника должна была облегчить работу. Жалко, что она так хорошо работала.

Каждый день у нас оставался час или даже два, когда делать было абсолютно нечего. Можно спать, можно делать зарядку, перечитывать одни и те же книги, слушать радио «Свободная Земля» или музыку, которую мы взяли с собой. Не знаю, сколько раз я слушал песню группы «Редгам» «God help me, I was only nineteen.[68 - «Помоги мне, Господь, мне было всего девятнадцать» (англ.). — Примеч. пер.] Отец ее очень любил, она напоминала ему о временах Вьетнама. Я молился, чтобы армейская выучка помогла ему спасти свою и мамину жизни. Я ничего не знал ни о нем, ни о ком-либо еще из Австралии с тех пор, как правительство переместилось на Тасманию. Мне хотелось верить, что у них все хорошо. Впрочем, глядя на то, что творится на Земле — чем мы в основном и занимались в свободное время, — в это верилось с большим трудом.

Говорят, во время холодной войны американские шпионские летательные аппараты могли прочитать газету «Правда» в руках советского гражданина. Не уверен, что это действительно так. Я не в курсе технических характеристик того поколения космических аппаратов. Но могу сказать, что телекамеры современных штучек, чьи сигналы мы перехватывали, прекрасно демонстрировали, как рвутся сухожилья и ломаются кости. Мы читали по губам жертв, молящих о снисхождении, видели цвет их глаз, вылезавших из орбит с последним дыханием. Видели, в какой момент красная кровь превращалась в коричневую и как она выглядела на сером лондонском асфальте по сравнению с белым песком Кейп-Код.

Мы не могли задавать точку наблюдения спутникам-шпионам. Цели определяли американские военные. Мы видели много боев — Нунции, Йонкерс, наблюдали за действиями индийских войск, которые пытались спасти гражданских, запертых на стадионе Амбедкар в Дели, когда они сами попали в ловушку и отошли к Парку Ганди. Я смотрел как их командир построил людей в каре, как англичане в колониальные годы. Это сработало — по крайней мере вначале. Самое досадное в наблюдении через камеры спутника: ты только смотришь, однако ничего не слышишь. Оказывается, у индийцев кончались боеприпасы, но мы только видели, как зомби начали их окружать. Потом появился вертолет, а командир индийцев заспорил со своими подчиненными. Мы не знали, что это генерал Радж-Сингх, мы даже: не были в курсе, кто это такой. Не слушайте тех, кто говорит, будто он сбежал, когда запахло жареным. Мы видели все своими глазами. Радж-Сингх действительно полез в драку, и один из его парней действительно врезал ему по лицу прикладом. Генерал был без сознания, когда его затаскивали в вертолет. Ужасное чувство — видеть все так близко и не иметь возможности что-либо сделать.

У нас были и свои устройства для наблюдения — гражданские исследовательские аппараты и оборудование самой станции. Картинка и вполовину не такая четкая, как у военных, но все равно пугающе ясная. Так мы получили первое представление о несметных полчищах мертвяков в Средней Азии и на американских Великих равнинах. Действительно несметных, растянувшихся на многие мили, как когда-то стада американских буйволов.

А еще наблюдали за эвакуацией японцев и не могли сдержать восхищения. Сотни кораблей, тысячи маленьких лодок. Мы потеряли счет вертолетам, метавшимся от крыш зданий к судам и обратно, реактивных лайнерам, улетавшим на север, на Камчатку.

Мы первые обнаружили ямы зомби. Мертвяки рыли их, пытаясь добраться до нор животных. Вначале мы думали, что это единичные случаи, а потом заметили, что они рассыпаны по всему миру, иногда совсем близко друг к другу. На юге Англии было поле — наверное, с множеством кроличьих нор, — просто усеянное ямами различной глубины и диаметра. Вокруг многих были большие темные пятна. Мы не могли приблизить картинку, но были почти уверены, что это кровь. Для меня это стало самым жутким примером вражеского напора. Мертвяки не проявляли разумного мышления, только животные инстинкты. Однажды я видел, как зомби охотился за чем-то — наверное, за кротом, — в пустыне Намиб. Крот зарылся глубоко в дюну. Пока упырь пытался до него добраться, песок все сыпался и сыпался в разрываемую яму. Мертвяк не обращал ни на что внимания, просто делал свое дело. Я наблюдал за ним пять дней — смутная картинка, на которой зомби роет, роет и роет, потом как-то утром он просто остановился, вылез и пошаркал прочь как ни в чем не бывало. Наверное, потерял след. Повезло кроту.

Несмотря на всю нашу современную оптику, ничто не производит такого впечатления, как увиденное невооруженным глазом. Стоит просто посмотреть через иллюминатор на нашу хрупкую маленькую планетку. Видя повсеместное экологическое опустошение, понимаешь, что современное экологическое движение началось с американской космической программы. Столько огня! Я имею в виду не только горящие дома, леса и даже нефтяные вышки, полыхающие без всякого контроля — чертовы арабы просто взяли и подпалили их[69 - По сей день никто не знает, почему королевская семья Саудовской Аравии приказала поджечь свои нефтяные месторождения.] — но и костры в лагерях. Их было не меньше миллиарда, крошечных оранжевых точек, освещающих Землю там, где когда-то было электричество. Каждый день, каждую ночь, словно горит вся планета. Мы даже не брались за точную оценку количества пепла, но прикинули, что это похоже на обмен ограниченными ядерными ударами между США и бывшим Советским Союзом, даже не учитывая реальных атомных бомбардировок Ирана и Пакистана. Их мы тоже видели и регистрировали: от вспышек у меня еще долго плавали перед глазами точки. Ядерная осень уже вступала в свои права, серо-коричневый покров становился все плотнее с каждым днем.

Словно глядишь на чужую планету. Или на Землю в последний день Апокалипсиса. Постепенно из-за этой пелены обычные оптические приборы стали бесполезны, и мы перешли на тепловые и радарные датчики. Привычное лицо Земли исчезло, сменившись страшной карикатурой. С помощью одной из тех систем — сенсор «Астер» со спутника «Терра», — мы узнали о прорыве дамбы «Три ущелья».

Поток из примерно десяти триллионов воды с мусором, илом, камнями, деревьями, машинами, домами и кусками самой дамбы величиной с дом! Это был живой коричнево-белый дракон, несущийся к Восточно-Китайскому морю. Только подумайте о людях на его пути… они сидели в забаррикадированных зданиях и не могли сбежать из-за живых мертвецов, осадивших их двери. Никто не знает, сколько людей погибло в ту ночь. Тела находят до сих пор.

_(Сжимает_в_кулак_одну_костлявую_руку,_второй_нажимает_на_кнопку_«самолечение»)._

— Только подумать: китайское правительство пыталось снять с себя ответственность… Читали стенограмму речи китайского президента? Мы смотрели само обращение, перехватив сигнал с их спутника «Синосат II». Он назвал это «непредвиденной трагедией». Да неужели? Непредвиденная? Неужто никто не знал, что дамбу построили на активной линии геологического разлома? Никто не был в курсе, учтя еще раньше увеличивающийся вес гигантских резервуаров провоцировал землетрясения,[70 - Доказано, что резервуар дамбы Катсе в Лесото служил причиной множественных сейсмических возмущений с самого ее создания в 1995 году.] а трещины в основании заметили за несколько месяцев до окончания строительстве дамбы?

Китаец назвал это «инцидентом, которого невозможно было избежать». Сукин сын. У них было достаточно войск, чтобы вести открытые бои почти во всех крупных городах, но не хватало пары полицейских, чтобы защитить людей от надвигающейся катастрофы? Никто не представлял, какие будут последствия, если бросить разом и сейсмические станции наблюдения, и управление аварийным водосбросом? А потом они решили переиначить собственные слова и заявили, что сделали все возможное для защиты дамбы, что в момент катастрофы отважные солдаты Народно-Освободительной армии отдавали свои жизни за ее спасение. Так вот, я лично наблюдал за «Тремя ущельями» целый год до бедствия, и единственные солдаты, которых я там видел, отдали свои жизни очень, очень давно. Неужели они и правда думали, что их люди купятся на такую наглую ложь? Неужели они не видели, что напрашиваются на всенародное восстание?

Через две недели после начала революции мы получили первый и единственный сигнал с китайской космической станции «Ян Ливэй». Второй и последний аппарат на орбите, которым управляли люди… но он не мог сравниться с нашим изысканным произведением искусства. Небрежное «тяп-ляп», модули «Шэньчжоу», слепленные с топливными баками ракеты-носителя «Лонг-Мач» в виде гигантской версии старинной американской «Скайлэб».

Мы пытались связаться с ними много месяцев. Даже не знали, остался ли экипаж на борту. Мы получили только сообщение, записанное на отличном гонконгском английском, призывающее нас держаться подальше, не то мы навлечем на себя «смертоносное насилие». Какая дурацкая потеря! Можно было сотрудничать, обмениваться припасами, техникой. Кто знает, что мы сумели бы сделать, если бы отбросили в сторону политику и объединили усилия как обычные, черт возьми, нормальные люди.

Пришлось убедить себя, что на китайской станции никогда никого не было, а угроза «смертоносного насилия» — всего лишь уловка. И как же мы удивились, когда к нам поступил сигнал по радиолюбительской связи![71 - Международная космическая станция оборудована гражданской радиолюбительской связью, которая изначально предназначалась для разговоров команды со школьниками.] Живой человеческий голос, усталый, напуганный, прервавшийся уже через пару секунд. Но для того, чтобы погрузиться на «Берн» и полететь на «Ян», этого хватило.

Едва китайская станция появилась на горизонте, я увидел, что ее орбита сильно смещена. Когда подлетел ближе сразу понял почему. У их спускаемого аппарата сорвался люк а поскольку он еще не отстыковался от главной шлюзовой камеры, вся станция разгерметизировалась в считанные секунды. Из предосторожности я запросил разрешение на стыковку. Никакого ответа. Зайдя на станцию, я увидел, что там достаточно места для семи или восьми членов экипажа, но ложементов только два. На «Яне» было полно аварийных запасов, достаточно пищи, воды и свечей для получения кислорода лет на пять. Вначале я только не мог понять, зачем это все. На борту не оказалось ни научного оборудования, ни устройств для сбора информации. Выглядело так, словно китайское правительство послало двух людей в космос с единственной целью — пожить на орбите. Покрутившись по «Ливэю» минут пятнадцать, я обнаружил целый арсенал. Это был всего лишь гигантский орбитальный аппарат уничтожения. Если выпустить все заряды, находившиеся на космической станции, то этого с лихвой хватило бы на истребление всех других орбитальных платформ в обозримом пространстве. Тактика «выжженного космоса»: если не нам, то и никому.

Все системы станции работали. Ни следов пожара, ни технических повреждений, ни единой причины, объясняющей срыв люка спускаемого аппарата. Я нашел тело одинокого тайконавта, он все еще держался за обшивку. На нем был скафандр, но стекло шлема оказалось пробито пулей. Думаю, того, кто стрелял, унесло в космос. Хочется верить, что китайская революция случилась не только на Земле, а нас вызывал именно тот, кто сорвал люк. Его приятель остался верен старому режиму. Наверное, мистеру Верноподданному приказали активировать заряды и навести их на цели. Чжи — имя было написано на его личных вещах — Чжи попытался выкинуть напарника в космос и получил пулю. Похоже на правду, как мне кажется. Именно такой эта история и останется в моей памяти.

— Там вы и пополнили запасы? На станции «Ян»?

— _(Поднимает_вверх_большой_палец)._ Мы обчистили каждый угол, унеся все, что только можно. С удовольствием соединили бы две платформы, но для такого предприятия у нас не было ни инструментов, ни людских ресурсов. Конечно, можно было бы использовать спускаемый аппарат для возвращения на Землю. Там имелся теплозащитный экран, да и места хватило бы для троих. Соблазн оказался велик. Но высота орбиты быстро уменьшалась, приходилось срочно выбирать — бежать ли на Землю или пополнить запасы МКС. Вы знаете, на чем мы остановились.

Прежде чем покинуть китайскую станцию, мы похоронили нашего друга Чжи. Привязали тело к койке и сказали пару слов за упокой, прежде чем «Ян» сгорел в атмосфере. Конечно, наверняка мы ничего не знали, он мог быть и приспешником старого режима, а не мятежником, но в любом случае его действия помогли нам выжить. Мы оставались на орбите еще три года, три года, которые не удалось бы пережить без китайских запасов.

Меня до сих пор забавляет, что смена прибыла к нам на частном гражданском аппарате. «Спейскрафт-3», корабль, изначально предназначенный для довоенного космического туризма. Пилот в ковбойской шляпе и с широкой самоуверенной улыбкой янки. _(Пытается_изобразить_техасский_акцент)._ «Кто-нибудь заказывал смену?». _(Смеется,_потом_морщится_и_снова_нажимает_кнопку_«самолечение»)._

Иногда меня спрашивают: жалели ли мы о своем решении остаться на станции? Я не могу отвечать за своих товарищей. На смертном одре все они говорили, что сделали бы это снова. Как можно не согласиться? Я не жалею о последовавших позже тяжелых днях, когда пришлось заново знакомиться со своими костями и вспоминать, зачем милостивый Господь дал нам ноги. Не жалею, что подвергся сильному воздействию космической радиации, когда работал за бортом в слабозащищенном костюме, когда жил на МКС без нормального экранирования. Нет, не жалею. В том числе и из-за этого. _(Обводит_рукой_больничную_палату,_показывает_на_аппараты,_присоединенные_к_его_телу)._ Мы сделали свой выбор и, думаю, вносили посильный вклад до последнего. Неплохо для сына горняка, добывавшего опалы в Андамука.

_(Терри_Ноксумер_через_три_дня_после_этого_интервью)._


Анкуд, архипелаг Чилоэ, Чили

Хотя официальную столицу вернули в Сантьяго, экономическим и культурным центром страны остается бывшая база беженцев. Эрнесто Ольгуин называет домом хижину на полуострове Лакуй, хотя как хозяин торгового судна большую часть года проводит в море.

— В исторических книгах это называют «конференцией в Гонолулу», но на самом деле ее следовало назвать «конференцией на Саратоге», потому что больше ничего никому из нас увидеть не удалось. Мы провели четырнадцать дней в переполненных каютах и сырых коридорах со спертым воздухом. «Саратога»: от авианосца до списанного судна, транспортной баржи для эвакуации и плавучей штаб-квартиры ООН.

Впрочем, и конференцией это не стоило называть. Скорее засадой, если уж на то пошло. Предполагалось, что мы будет обмениваться военным опытом и технологиями. Все жаждали познакомиться с британским методом укрепленных автострад, который восхищал не меньше, чем реальная демонстрация Мкунга Лалем.[72 - Мкунга Лалем («Угорь и меч») — первое в мире боевое искусство для сражения с зомби.] Еще нам полагалось работать над возобновлением международной торговли. Передо мной поставили задачу по интеграции остатков нашего ВМФ в новую международную охранную структуру. Я точно не знал чего ждать от пребывания на борту «Супер Сара». Вряд ли вообще кто-нибудь ожидал того, что случилось на самом деле.

В первый день конференции все собрались для знакомства. Было жарко, я устал и молил небеса, чтобы мы обошлись без всяких утомительных речей. А потом встал американский посол, и весь мир со скрежетом замер.

Время идти в наступление, говорил он, пора выйти всем из-за баррикад и вернуть себе зараженные территории. Вначале я подумал, что президент имеет в виду отдельные операции: очистку новых обитаемых островов или даже открытие зон Суэцкого и Панамского каналов. Мои сомнения длились недолго. Он четко дал понять, что планируется не серия мелких тактических набегов. Соединенные Штаты намеревались пойти в атаку, двигаться вперед день за днем, пока, как выразился президент, «мы не смоем, не сотрем или даже не выжжем их с лица Земли». Наверное, он решил, что, украв слова Черчилля, произведет большее впечатление. Не вышло. В зале стихийно разгорелись споры.

Одни спрашивали, какого черта нам рисковать новыми жизнями, терпеть новые ненужные потери, когда можно выждать в безопасном месте, пока враг просто не сгниет. Разве эта тактика уже не приносит свои плоды? Разве у последних экземпляров не наблюдались признаки сильного разложения? Время на нашей стороне. Почему бы не позволить природе сделать все за нас?

Другие возражали, что не все живые мертвецы гниют. Как насчет тех, кто еще силен? Вдруг кто-нибудь из них начнет новую эпидемию? А как быть с теми, кто бродит по территориям выше границы снегов? Сколько нам их ждать? Десятилетиями? Веками? Смогут ли беженцы из тех стран когда-нибудь вернуться домой?

Тут стало совсем неприятно. Многие из холодных государств были, как вы их называете, «странами первого мира». Один из делегатов довоенной «развивающейся» страны довольно резко заявил, что все это может быть наказанием за подавление и обворовывание «южных стран-жертв». Вероятно, сказал он, привлекая к себе внимание «белой гегемонии», живые мертвецы дают остальному миру развиваться «без империалистического вмешательства». А вдруг мертвяки принесли миру не только разрушение? А вдруг, в конце концов, они принесли справедливость завтрашнего дня? Вообще-то мой народ не особо жалует северных гринго, а моя семья довольно пострадала от Пиночета, чтобы эта враждебность приняла личный характер, но здесь собственные эмоции должны уступить объективным фактам. Откуда взялась «белая гегемония», когда до войны наиболее динамично развивались экономики Китая и Индии, а в военное время, безусловно, экономика Кубы? Как можно относить к «более холодным» только северные страны, когда столько людей едва выживало в Гималаях или Андах моего родного Чили? Нет, тот человек, и те, кто с ним соглашался, говорили не о справедливости будущего. Они жаждали отмщения за прошлое.

_(Вздыхает)._ После всего, что мы пережили, у нас до сих пор не хватало сил, чтобы вытащить свои головы из задницы или убрать руки с горла друг друга.

И тут я услышал голос американского президента. Он не кричал, не старался восстановить порядок. Он просто говорил этим спокойным, твердым тоном, который не удавался ни одному из других лидеров. Президент даже поблагодарил своих «партнеров» за «ценное мнение» и признал, что с чисто военной точки зрения причин «испытывать судьбу» нет. Мы поставили живых мертвецов в безвыходное положение. Постепенно будущие поколения смогут вновь заселить планету с минимальным риском или вовсе без него. Да, защитная стратегия спасла человеческую расу, но как насчет человеческого духа?

Живые мертвецы забрали у нас не только землю и любимых людей. Они украли у нас веру в то, что мы доминирующая форма жизни на планете. Мы стали ослабленным, сломанных видом, доведенным до грани вымирания и благодарным за возможность увидеть завтрашний день, в котором, возможно, будет меньше страданий. Неужели именно такое наследство мы оставим своим детям? Тревогу и неуверенность, которые не испытывали с тех пор, как наши человекоподобные предки прятались на вершинах самых высоких деревьев? Какой мир они заново отстроят? И отстроят ли вообще? Смогут ли развиваться дальше, зная, что были бессильны завоевать собственное будущее? А если в этом будущем еще раз восстанут мертвецы? Поднимутся ли наши потомки на бой или съежатся, покорно сдавшись, и примут то, что станет для них неизбежным вымиранием? Только по одной этой причине мы должны вернуть себе планету. Должны доказать самим себе, что можем, и оставить это доказательство, как величайший памятник в истории. Длинная трудная дорога к высотам духа — или безвольное падение в никуда. Перед вами выбор, и решение надо принимать немедленно.

Так похоже на «нортеамерикано»… тянутся к звездам, сидя в дерьме. Наверное, если бы это был фильм, сделанный гринго, следом встал бы какой-нибудь идиот и начал медленно аплодировать, к нему присоединились бы остальные, и вот уже по чьей-то щеке катится слеза и так далее, натянутая чушь и вытянутые сопли. Все молчали. Никто не двигался. Президент объявил перерыв до вечера, дабы обдумали его великолепное предложение, а ближе к сумеркам предложил собраться на голосование.

Как морской атташе я не имел права голоса. Пока посол решал судьбу нашего любимого Чили, мне оставалось только любоваться закатом над Тихим океаном. Я сидел на полетной палубе, втиснувшись между ветряком и солнечными элементами, убивая время с коллегами из Франции и Южной Африки. Мы пытались не говорить о деле, искали общие темы, никак не связанные с войной. Нам казалось, что безопаснее говорить о вине. К счастью, каждый жил поблизости с винодельней, работал на ней или был в родстве с виноделом: Аконкагуа, Стелленбош и Бордо. Это нас связывало и, как все остальное, привело прямиком к разговору о войне.

Аконкагуа был разрушен, сожжен до основания во время катастрофических экспериментов страны с напалмом. В Стелленбоше теперь выращивали зерновые. Виноград считался роскошью, когда население практически голодало.

Бордо захвачен, мертвяки истоптали землю, как и во всей континентальной Франции. Коммандер Эмиль Ренар проявил патологический оптимизм. «Кто знает, — сказал он, — какие питательные вещества останутся в земле от их тел? Может вкус вина даже улучшится, когда Бордо отвоюют… если отвоюют». Когда солнце начало исчезать за горизонтом, Ренар вытащил что-то из походной сумки. Оказалось, бутылка «Шато Латур» 1964 года. Мы глазам своим не поверили. Вино урожая шестьдесят четвертого года до войны считалось большой редкостью. Совершенно случайно виноградник дал богатый урожай в тот сезон, и его решили собрать в августе, а не как обычно в сентябре. Тот сентябрь знаменовали ранние опустошительные дожди, затопившие другие виноградники и вознесшие «Шато Латур» почти в ранг Святого Грааля. Бутылка в руках Ренара могла быть последней в своем роде. Отличный символ того мира, который мы можем никогда больше не увидеть. Это единственная личная вещь, которую ему удалось спасти во время эвакуации. Ренар носил ее с собой везде и хотел сберечь на… да навсегда, ибо такого вина уже не сделает никто и никогда. Но теперь, после речи президента янки…

_(Непроизвольно_облизывает_губы,_словно_вспоминая_вкус_раритета)._

— Вино не очень хорошо сохранилось в дороге, да и пластиковые кружки не больно-то ему соответствовали. Но нам было плевать. Мы смаковали каждый глоток.

— Вы подозревали, чем закончится голосование?

— Я думал, что единогласного решения не будет, и оказался чертовски прав. Семнадцать «нет» и тридцать один воздержался. Первые по крайней мере были готовы принять долгосрочные последствия своего выбора… и приняли. Если вспомнить, что современная ООН включает только семьдесят два делегата, поддержка была крайне мала. Но для меня и моих двух «сомелье» это уже не имело значения. Для нас, для наших стран, наших детей, выбор был сделан. Атака на мертвяков. Наступление.




ВСЕОБЩАЯ ВОЙНА



На борту «Мауро Алтьери», три тысячи футов над Ваалаярви, Финляндия

Я стою рядом с генералом Д'Амброзиа в БИЦ, боевом информационном центре. Это европейский ответ на мощный американский Д-29, дирижабль системы управления. Члены экипажа молчаливо работают у светящихся мониторов. Время от времени кто-нибудь из них говорит в микрофон, несколько тихих слов на французском, немецком, испанском или итальянском. Генерал склоняется над видеокартой на столе, наблюдая за всей операцией, словно Божье око.

— «Наступление»… Когда я впервые услышал это слово, инстинктивной реакцией было — «о черт». Удивлены? Конечно, удивлены. Вы, наверное, ждали, что военные «шишки» закусят удила, вся эта кровь и кишки, «держите их за ноздри, пока мы надерем им задницу» и прочая чушь.

_(Качает_головой)._ Не знаю, кто придумал стереотип туго соображающих болванов, этаких тренеров институтской футбольной команды, а не офицеров. Возможно, виноват Голливуд или пресса, или даже мы сами, позволив скучным эгоцентричным клоунам — Макартуру, и Хэлси, и Кертису Э. Лимею — определить наш образ перед страной. Короче говоря, такими нас все представляют и очень сильно ошибаются. Я до смерти боялся идти в наступление, больше всего потому, что поджаривать будут не мою задницу. Я всего лишь буду посылать на смерть других, и вот с чем им предстоит встретиться.

_(Поворачивается_к_другому_экрану_на_дальней_стене,_кивает_оператору._Появляется_военная_карта_континентальных_США)._

— Две сотни миллионов зомби.[73 - Доказано, что по крайней мере двадцать пять миллионов от этого числа составляют беженцы из Латинской Америки, которых убили по пути на север Канады.] Кому под силу хотя бы представить такое количество, не то что вступить с ним в бой? Сейчас мы хотя бы знали, с кем имеем дело, но даже если присовокупить весь опыт, все собранные данные об их происхождении, физиологии, сильных и слабых сторонах, мотивах, менталитете, шансы на победу были смутными.

Книга войны, которая писалась с тех пор, как одна обезьяна засветила в глаз другой, в данной ситуации совершенно бесполезна. Нам приходилось писать новую. С нуля.

Все армии, будто элитные войска или оборванные партизаны, скованы тремя главными ограничениями: их надо взращивать, кормить и вести. Взращивать: вам нужны живые люди, иначе у вас нет армии; кормить: когда армия появится, надо ее снабжать продовольствием; вести: как бы ни были децентрализованы вооруженные силы, среди них должен быть кто-то главный, который скажет: «За мной». Взращивать, кормить и вести. Ни одно из ограничений не работало для живых мертвецов.

Вы когда-нибудь читали «На западном фронте без перемен»? Ремарк отчетливо рисует картину Германии, которая «пустеет», то есть к концу войны у них просто закончились солдаты. Можно увеличить численность армии, набрав стариков и мальчишек, но когда-нибудь вы все равно достигнете потолка… если только каждый раз, когда вы убиваете врага, он не будет оживать, переходя на вашу сторону. Вот как действуют зомби — пополняют свои ряды, кося наши! И это работает только в их пользу. Зарази человека — он станет зомби. Убей зомби, он превратится в труп. Мы можем только слабеть, а они — набирать силу.

Все человеческие армии нуждаются в обеспечении, а эта — нет. Ни еды, ни боеприпасов, ни топлива, ни даже воды и воздуха, чтобы дышать! Им нельзя отрезать линии снабжения, у них нет складов, которые мы могли бы уничтожить. Их невозможно окружить и уморить голодом или бросить «засыхать на корню». Заприте сотню мертвяков в одной комнате и через три года они выйдут оттуда как ни в чем не бывало.

Забавно, что убить зомби можно, только разрушив его мозг, потому что, как у группы, у них нет «коллективного мозга». Нет руководителя, нет субординации, нет общения или сотрудничества в каком-либо виде. У них нет президента, на которого имеет смысл устроить покушение, нет штаб-квартиры, которую можно разбомбить одним ударом. Каждый зомби — самодостаточная, автономная единица, и это последнее преимущество определяет суть всего конфликта.

Вы слышали выражение «всеобщая война». Оно довольно часто встречалось в истории человечества. Чуть ли не в каждом поколении найдется болтун, который будет разглагольствовать по поводу того, как его народ объявил «всеобщую войну» врагам, подразумевая, что каждый мужчина, каждая женщина и ребенок его страны посвятили каждую секунду своей жизни движению к победе. Это чушь вдвойне. Во-первых, ни одно государство никогда на сто процентов не отдавалось войне, это физически невозможно. Много людей могут долго усердно работать, но все ли и всегда? А как же симулянты или честные пацифисты? Больные, раненые, глубокие старики и совсем маленькие дети? Когда вы спите, едите, принимаете душ или ходите в туалет, вы что, испражняетесь ради победы в войне? Это первая причина, почему для людей всеобщая война нереальна. Вторая — у всех наций есть свой предел. В группе могут быть отдельные личности, которые охотно пожертвуют собственной жизнью, их может быть даже довольно много по сравнению с численностью населения, но эта нация, как единое целое, когда-нибудь достигнет своего эмоционального и физиологического потолка. Японцы достигли своего после двух американских ядерных бомб. Вьетнамцы достигли бы, сбрось мы еще парочку,[74 - Предполагается, что некоторые высшие командные чины американских вооруженных сил открыто поддерживали использование термоядерного оружия во вьетнамском конфликте.] но, слава Иисусу, у нас вовремя сломалась воля. Такова природа человеческой войны. Две стороны пытаются довести друг друга до предела выносливости, и сколько бы нам ни нравилось рассуждать о всеобщей войне, этот предел есть всегда… если только ты не живой мертвец.

Первый раз в истории мы столкнулись с врагом, который активно ведет всеобщую войну. У них нет предела выносливости. Они никогда не пойдут на переговоры, никогда не сдадутся. Зомби будут драться до конца, потому что в отличие от нас каждый из них каждую секунду каждого дня пожирает жизнь на Земле. Вот какой противник поджидал за Скалистыми горами. Вот какую войну нам предстояло вести.


Денвер, штат Колорадо, США

Я только что пообедал у четы Вайнио. Эллисон, жена Тода, находится наверху. Она помогает Эдисону, своему сыну, делать уроки. Мы с Тодом внизу, на кухне, моем посуду.

— Это как своевременное отступление, я про новую армию. Она отличалась от той, с которой я сражался (и едва не погиб) в Йонкерсе, как небо от земли. Уже никакой техники — ни танков, ни артиллерии, ни гусениц,[75 - Гусеницы — военное прозвище транспортных средств на гусеничном ходу.] ни даже «Брэдли». Последние все еще числились в резерве, их модифицировали, чтобы когда-нибудь начать отвоевывать города. Все, на чем можно ездить, «хаммеры» и несколько Эм-три-Семь БМБО,[76 - Эм-три-Семь — «Кадиллак Гейдж М1117», бронированная машина боевого охранения.] использовались для перевозки боеприпасов и другого снаряжения. Мы топали пешком всю дорогу, маршировали колоннами, как во времена Гражданской войны. Многие называли это противостоянием «синих» и «серых», в основном из-за цвета кожи зомби и наших новых АБФ. О камуфляже больше никто не заботился. Какой от него прок? А темно-синяя краска, наверное, самая дешевая из тех, что удалось раздобыть. АБФ больше походит на комбинезон полицейского спецназа. Легкий, удобный и с включениями кевлара… да, думаю, это был кевлар[77 - Химический состав армейской боевой формы (АБФ) классифицируют до сих пор.]… защита от укусов. Еще были перчатки и капюшон. Позже, при рукопашных боях в городах, они многим спасли жизнь.

На всем был какой-то налет старины. Лобо выглядели так, словно попали к нам из… не знаю, из «Властелина колец»?.. Нам приказали использовать их только при необходимости, но, поверьте мне, все видели эту необходимость очень часто. Нам просто нравилось, понимаете, размахивать куском твердого железа. Мы чувствовали контакт, силу. Ощущали, как раскалывается череп. Настоящий адреналин, словно возвращаешься к жизни, понимаете? Но на спуск жать я тоже не стеснялся.

Основным оружием была СП В, стандартная пехотная винтовка. Из-за деревянного приклада она выглядела как оружие Второй мировой войны, наверное, композитные материалы слишком трудно производить на массовой основе. Не знаю точно, откуда появились СП В. Говорят, это копия АК. Еще болтали, что это упрощенный вариант ХМ-8, который армия планировала использовать в качестве оружия следующего поколения. Говорили даже, что СП В изобрели, протестировали и создали во время осады Героического Города, а планы передали в Гонолулу. Если честно, я не знаю, и плевать хотел. Конечно, у нее сильная отдача и вообще полуавтомат, но зато она никогда не заедает! Ее можно тащить по грязи, оставлять в песке, бросать в соленую воду на несколько дней. Что бы вы с этой малышкой ни делали, она вас не подведет. Из прибамбасов к ней полагался только набор запчастей, фурнитура и дополнительные стволы различного размера. Снайперская винтовка для стрельбы на дальние дистанции, простая винтовка для средних и карабин — и все это одновременно, надо лишь слазить в рюкзак. Еще у нее был штык, маленькая выкидная штучка, около восьми дюймов длиной, которую можно использовать при крайней нужде, когда лобо нет под рукой. Мы шутили: «Осторожно, не выколи никому глаз», что мы, конечно, делали частенько. СП В очень хороша в ближнем бою, даже без штыка, а если добавить остальные детали, которые делали ее таким грозным оружием, то можно понять, отчего мы всегда уважительно называли ее «сэр».

Основным боеприпасом был натовский 5.56 «Черри ПАЙ».[78 - «Cherry PIЕ» созвучно «cherry pie», «вишневый пирог». — Примеч. пер.] Аббревиатура означает «взрывное вещество с пиротехнической инициацией». Чудесное изобретение. Взрывается, пробив череп зомби, и поджаривает мозг. Никакого риска распространить зараженное серое вещество, нет нужды тратиться на костры. На санитарном дежурстве не надо даже голову отрубать перед тем, как хоронить. Просто выкапываешь яму и сбрасываешь туда целое тело.

Да, это была новая армия, и больше всего изменились сами люди. Стал другим принцип набора, теперь быть рядовым значило нечто совсем иное. Требования остались прежние — физическая выносливость, психическая дееспособность, мотивация и дисциплинированность, чтобы справляться с трудными задачами в экстремальных условиях — но все это ерунда, если ты не можешь выдержать длительный Z-шок. Я видел, как многие из моих друзей просто срывались от напряжения. Одни падали в обморок, другие обращали собственное оружие против себя или своих товарищей. Храбрость тут ни при чем. Я как-то читал руководство по выживанию британских САС, там говорилось о «личности воина». Дескать, его семья должна отличаться эмоциональной и финансовой стабильностью, а ему самому нельзя даже девушками интересоваться. _(Фыркает)._ Все эти руководства по выживанию… _(Жестом_изображает_мастурбацию)._ Но новые лица… они могли быть откуда угодно: ваш сосед, ваша тетя, чокнутый препод из колледжа или толстый ленивый хам из отдела транспортных средств. От бывших страховых агентов до, совершенно точно, Майкла Стайпа, хотя я так и не заставил его признаться, что это он. Любой, кто не мог выдержать, просто не доживал. Все были в каком-то смысле ветеранами. Моя напарница, сестра Монтойя, пятидесяти двух лет, раньше была монашкой, хотя и потом, наверно, ею осталась. Она защищала весь свой класс воскресной школы девять дней с одним шестифутовым железным подсвечником в руках. Не знаю, как сестра Монтойя умудрилась вытянуть, но она справилась. Добралась без жалоб от места сбора в Нидлз до самой точки встречи около Хоуп, штат Нью-Мексико.

Хоуп. Я не шучу, город и правда назывался Хоуп.[79 - Надежда (англ.). — Примеч. пер.]

Говорят, военные шишки выбрали его из-за местности, чистой и открытой: пустыня спереди, горы сзади. Идеально для первого столкновения, сказали они, и название тут ни при чем. И правда.

Шишки действительно хотели, чтобы пробная операция прошла гладко. Первая наземная схватка после Йонкерса. В тот раз, знаете, слишком много было поставлено на карту.

— Переломный момент?

— Да, наверное. Новые люди, новый тип обучения, новый план — все вроде как переплелось для большого старта.

По дороге мы встретили пару десятков упырей. Собаки-нюхачи их находили, а кинологи пристреливали из винтовок с глушителями. Мы не хотели привлекать внимания, пока не устроимся на месте. Хотели играть по нашим правилам.

Потом начали сажать «сад»: столбики для палаток с ярко-оранжевым скотчем, вряд, через каждые десять метров. Это были наши метки дальности, по которым мы могли точно определить расстояние до цели. Некоторые выполняли мелкие обязанности, вроде вырубки кустарника или подноски ящиков с боеприпасами.

Другим оставалось только ждать, пожевать чего-нибудь, перетрясти рюкзак или даже урвать момент и прилечь, если получится заснуть. Мы многому научились после Йонкерса. Начальство хотело, чтобы мы вступили в бой отдохнувшими. Проблема в том, что у нас было слишком много времени для раздумий.

Вы видели фильм, который снял о нас Элиот? Та сцена, где рядовые сидят вокруг костра и ведут такие умные разговоры, делятся планами на будущее и мечтами, да еще парень с губной гармоникой. Чушь, все было совсем не так. Во-первых — середина дня, ни костров, ни гармоники под звездами, и вообще все вели себя очень тихо. Но у каждого в голове крутилось одно: «Какого черта мы здесь делаем?» Теперь здесь дом зомби, и пусть бы так оно и оставалось. Нас всех подбадривали разговорами о будущем человеческого духа. Крутили речь президента, бог знает сколько раз, но президент не здесь, не у парадных дверей зомби. За Скалистыми горами спокойно. Так какого черта мы притащились сюда?

Где-то в час затрещало радио. Кинологи, их собаки встретили неприятеля. Мы вскочили, разобрали оружие и заняли места на линии огня.

Основа новой боевой доктрины — шаг в прошлое, как и во всем остальном. Мы выстроились в прямую линию в два ряда: один активный, один резервный. Резерв нужен, чтобы подменить кого-нибудь из первой линии, когда тот перезаряжает оружие. Теоретически, когда все либо стреляют, либо перезаряжают, мы могли укладывать зомби, пока не кончатся боеприпасы.

Мы услышали лай, собаки вели мертвяков к нам. На горизонте появились упыри, сотни упырей. Меня затрясло, хоть я не в первый раз встречал зомби лицом к лицу поел Йонкерса — участвовал в зачистках в Лос-Анджелесе, помогал в Скалистых горах летом, когда таял снег в ущельях. И каждый раз меня трясло чисто не по-детски.

Собак отозвали за линию огня. Мы переключились на «главный механизм заманивания». Теперь таким обзавелась каждая армия. Британцы использовали волынки, китайцы — горны, южноафриканцы звякали ассагаями и орали свои зулусские военные речевки. У нас был тяжелый металл. «Айрон Мэйден». Лично я не поклонник металла. Мне больше по душе классический рок. «Driving South» Хендрикса — самое тяжелое из всего, что я слушал. Но надо признаться: стоя там, на пустынном ветру, с «Тпе Тгоорег», отдающимся в груди, я проникся. Механизм заманивания предназначался, строго говоря, не для Зака. Он настраивал нас на бой, разрушал проклятие зомби, понимаете, не давал струхнуть, как говорят британцы. Я пришел в себя и, держа винтовку наготове, не спускал глаз с растущей, накатывающей орды. Мне хотелось кричать: «Ну, иди сюда, гребаный Зак, займемся делом!»

Как только они вплотную приблизились к столбикам, музыка начала стихать. Командиры групп закричали: «Первый ряд, готовсь!» Первый ряд встал на колено. Последовал приказ «целься!», а потом, когда мы затаили дыхание, когда заглохла музыка, прозвучало: «ОГОНЬ!».

По первому ряду пробежала рябь, загрохотали выстрелы, падал каждый упырь, зашедший за первые столбики. У нас был строгий приказ: валить только тех, что пересекают линию. Остальных — ждать. Мы тренировались месяцами и теперь действовали инстинктивно. Сестра Монтойя подняла оружие над головой — сигнал, что у нее пуст магазин. Мы поменялись местами, я снял винтовку с предохранителя и нашел первую цель. Нуб,[80 - Нуб — «новички», зомби, появившиеся уже после Великой Паники.] умерла не больше года назад. Грязные светлые волосы висели кусками на загрубевшей коже. Вздувшийся живот рвался из-под выцветшей черной майки с надписью «Г — от слова гангста». Я прицелился меж ее сморщенных, молочно-голубых глаз… знаете, это ведь не сам взгляд затуманенный, просто глазные яблоки покрываются крошечными ранками от пылинок, а у Зака не бывает слез. Эти исцарапанные по-детски голубые глаза смотрели прямо на меня, когда я жал на спуск. Очередь опрокинула ее на спину, из дырки во лбу вырвалась струйка дыма. Я вдохнул, нашел следующую цель — и все, начал работать на автомате.

Нас учили стрелять по разу каждую секунду. Медленно, уравновешенно, как машина. _(Начинает_щелкать_пальцами)._

— На практике мы тренировались с метрономами. Инструкторы не уставали повторять: «Они ведь не торопятся, а вам зачем?» Это способ успокоиться, задать себе темп. Мы должны быть такими же медлительными роботами, как они. «Переплюньте зомби», — говорили нам.

_(Скова_щелкает_пальцами)._

— Стреляешь, меняешься, перезаряжаешь, делаешь пару глотков из походной фляжки, подхватываешь обойму у сэндлеров.

— Сэндлеров?

— Да, перезаряжающие команды, специальные подразделения, единственной задачей которых было следить, чтобы у нас не кончились боеприпасы. Мы брали ограниченное число обойм, а чтобы перезарядить каждую, уходило слишком много времени. Сэндлеры бегали вдоль ряда, собирая пустые обоймы, набивали их патронами из ящиков, а потом передавали тому, кто подавал сигнал. История такая: когда мы начали практиковаться с перезаряжающими командами, один из парней начал копировать Адама Сэндлера. Понимаете, «Водонос» — «Снарядонос». Офицеры не были в восторге от прозвища, но перезаряжающим командам нравилось. Сэндлеры спасали жизни, вышколенные, как чертовы балерины. Не думаю, что в тот день или ночь кому-то не хватило пули.

— Ночь?

— Они все шли и шли, настоящая «цепная атака».

— Так вы называете крупномасштабную атаку?

— Хуже. Вас видит один упырь, он идет к вам и стонет. В километре от вас другой упырь слышит стон, идет на него и стонет сам, чтобы его услышал еще один и так далее. Черт, если в округе их довольно много, если цепь не прервется, кто знает, из какой дали они подтянутся. Мы сейчас говорили только об одном на километр. А если их десять, сто, тысяча?

Они стали накапливаться, образуя жутковатый частокол у первой метки дальности, гора трупов, которая росла с каждой минутой. Мы выстраивали крепость из мертвецов. Теперь нам приходилось всего лишь простреливать каждую голову, которая появлялась сверху. Офицеры это предусмотрели. У них была такая штуковина вроде перископа на башне,[81 - Устройство для наблюдения за боем М-43.] которая позволяла заглянуть выше стены. Еще они пользовались передачами со спутников в реальном времени и данными с разведывательных самолетов, хотя мы, рядовые, понятия не имели, что там видит начальство. «Лэнд Уорри-ор» остался в прошлом, и нам надо было только сосредоточиться на том, что видим перед собой.

Зомби начали подбираться со всех сторон, просачивались через стену или с флангов, даже с тыла. И опять офицеры подумали обо всем заранее. Нам приказали построиться в PC.

— Укрепленный квадрат?

— Или Радж-Сингх. Наверное, по имени парня, который заново изобрел это построение. Мы стали плотным квадратом, также в два ряда, транспорт и все остальное — посредине. Довольно опасная игра, отрезающая пути к отступлению. Правда, в первый раз в Индии это не сработало только потому, что закончились боеприпасы. Но мы не могли гарантировать, что с нами не произойдет то же самое. Вдруг офицеры оплошали, взяли недостаточно патронов или недооценили силы зомби? Повторение Йонкерса. И даже хуже, потому что на этот раз никто не выбрался бы живым.

— Но у вас хватило боеприпасов.

— Более чем. Машины наполнили под завязку. У нас была вода, была подмена. Нужны пять минут — просто поднимаешь винтовку, и один из сэндлеров подбегает, чтобы занять твое место на линии огня. Ты перекусываешь И-рационом[82 - И-рацион — интеллектуальный рацион, разработанный для максимального восполнения питательных веществ.] умываешься, потягиваешься, отливаешь. По своей воле передышки никто не попросил, но у нас были команды ПУ,[83 - ПУ — от слова «переутомление».] военные психиатры, которые следили за поведением каждого. Они находились рядом с нами с первых дней учений, знали каждого по имени и в лицо, и понимали, даже не спрашивайте меня как, когда напряжение боя начинало сказываться. Сами-то мы не догоняли, я так точно нет… Пару раз пропускал выстрел или стрелял через полсекунды вместо одной. Меня тут же хлопали по плечу, и я соображал: пора на передышку. Это на самом деле работало. Тут же возвращался в строй — с облегченным мочевым пузырем, успокоенным желудком, с чуть утихшей болью в мышцах и без судорог. Разница огромная, и всякий, кто думает, что мы протянули бы и без этого, пусть попробует стрелять в яблочко каждую секунду на протяжении пятнадцати часов.

— Как насчет ночи?

— Нам светили фары наших машин, мощные, покрытые красной пленкой, чтобы не портить ночное зрение. Единственное, что смущает в ночном бою, кроме красного света, так это свечение, которое появляется, когда пули входят в голову мертвяков. Вот почему мы назвали их «Черри ПАИ»: если химические компоненты заряда смешаны не совсем правильно, он загорается так ярко, что глаза зомби начинают светиться красным. Такое вот лекарство от запора, особенно позже, когда стоишь ночью на часах, а на тебя выходит какой-нибудь из темноты. Эти светящиеся красные глаза застывшие во времени за секунду до падения зомби. _(Передергивается)._

— Как вы узнали, что бой окончен?

— Когда мы перестали стрелять. _(Смеется)._ Нет, это на самом деле хороший вопрос. Где-то около четырех утра наплыв стал спадать. Головы высовывались все реже. Стон утихал. Офицеры не сказали нам, что атака почти закончилась, но мы видели, как они смотрели в свои перископы, говорили по рации. Видели облегчение на их лицах. Наверное, последний выстрел прозвучал как раз перед рассветом. Потом мы просто ждали первых лучей.

Странноватое зрелище: солнце, встающее из-за высокого кольца трупов. Нас словно обнесли стеной: со всех сторон — вал не меньше шести метров в высоту и тридцати в глубину. Не знаю точно, сколько мы убили в тот день, цифры всегда разнятся в зависимости от того, кто их озвучивает.

«Хаммерам» с бульдозерными ножами пришлось прокладывать дорогу сквозь кольцо трупов, чтобы выпустить нас наружу. Еще оставались живые упыри, одни не успели на вечеринку, другие пытались взобраться по головам своих мертвых друзей и соскальзывали обратно в кучу. Когда мы взялись хоронить тела, они притащились к нам. Тогда был единственный раз, когда мы пустили в ход сеньора Лобо.

Ну, нас хотя бы освободили от уборки. Наводить порядок осталось другое подразделение из резерва. Наверное, командиры решили, что со стрелков на сегодня хватит. Мы отошли на десять миль к востоку, разбили бивак со смотровыми вышками и габионными[84 - Габионная стена — готовая полая перегородка, изготовленная из кевлара, которую заполняют землей или щебнем.] стенами. Я вымотался до предела. Даже не помню, как принимал химический душ, отдавал форму на дезинфекцию и оружие на проверку: ни одной поломки, ни у одной винтовки. Не помню, как забрался в спальный мешок.

Нам позволили спать, сколько захотим. Было очень хорошо. Чуть позже меня разбудили голоса. Все трепались, хохотали, травили байки. Совершенно другой настрой, поворот на сто восемьдесят градусов от того, что было два дня назад. Я точно не понимал своих чувств… возможно, это было то самое, что президент назвал «возвращением утраченного будущего». Знаю только, что мне было хорошо лучше, чем за всю войну. Я понимал, что перед нами чертовски долгая и трудная дорога. Понимал, что наша кампания в Америке только начинается, но, эй, как сказал президент позже тем же вечером, это все-таки начало конца.


Эйнсуорт, штат Небраска, США

Дарнелл Хэкворт — застенчивый мужчина с тихим голосом. Они с женой управляют пенсионным хозяйством для четвероногих ветеранов армейских войск К-9. Десять лет назад такие хозяйства можно было найти почти в каждом штате союза. Сейчас осталось только одно.

— По-моему, они не получили заслуженного признания. Есть рассказ «Дакс», милая детская книжка, но она слишком упрощена, да и написана всего про одного далматина, который помог маленькой сироте добраться в безопасное место, Дакс даже не служил в армии, а помощь детям — это лишь малая доля того, что собаки сделали для победы.

Во-первых, собак использовали для сортировки, они на нюх определяли зараженных. В большинстве стран просто переняли израильский метод и прогоняли людей мимо собак в клетках. Обязательно в клетках, иначе они нападут на человека или друг на друга, а то и на кинологов. Такое часто случалось в начале войны, собаки просто слетали с катушек. Не важно, полицейские они или военные. Это инстинкт, непроизвольный, почти врожденный ужас. Дерись или беги, а боевых собак учили драться. Многие кинологи лишались рук, многим перегрызали горло. Собак нельзя винить. Именно на этот инстинкт и рассчитывали израильтяне, именно он, возможно, и спас миллионы жизней.

Программа была обширная, но, опять же, это лишь малая доля того, на что в действительности способны собаки. Израильтяне, аза ними и многие другие, пытались только эксплуатировать инстинктивный ужас. Мы решили его дрессировать. А почему бы и нет? Мы-то сами научились, а разве люди так уж далеко ушли от псов в развитии?

Все сводилось к дрессировке. Начинать надо с малолетства, даже самые дисциплинированные довоенные ветераны были врожденными берсеркерами. Щенки, появившиеся после кризиса, в прямом смысле чуяли мертвецов. Для нас запах был слишком слаб, всего пара молекул, представление на бессознательном уровне. Но не все собаки автоматически становились бойцами. Первым и самым важным этапом было введение. Мы брали группу щенят, помещали их в комнату, отгороженную проволочной сеткой. Они с одной стороны, Зак — с другой. Реакции долго ждать не приходилось. Первую группу мы называли Б. Щенки начинали скулить или подвывать. Проваливали экзамен. Группа А отличалась кардинально. Эти щенки не сводили с Зака глаз, что нам и было нужно. Они не двигались с места, скалились и низко рычали, словно предупреждая: «Назад, урод!». Полный самоконтроль, и это стало основой нашей программы.

Но если собаки могли контролировать себя, это еще не значило, что мы могли контролировать их. Базовая дрессировка шла по вполне стандартной довоенной программе. Могут ли они вынести ФН?[85 - ФН — физическая нагрузка.] Слушаются ли команд? Достаточно ли у них ума и дисциплины, чтобы стать солдатами? Было трудно, мы отсеивали около шестидесяти процентов. Нередко случалось, что рекрута тяжело ранили или убивали. Многие сейчас называют такую дрессировку негуманной, хотя к кинологам того же сострадания вроде бы никто не испытывает. Да, нам приходилось этим заниматься, вместе с собаками, с первого дня базовой программы, в течение Десяти недель ИТПУ.[86 - ИТПУ — индивидуальная тренировка продвинутого уровня.] Обучение было тяжелым, особенно Упражнения с реальным противником. Вы знаете, что мы первыми использовали Зака на тренировочной площадке, раньше пехоты, раньше спецназа, даже раньше Ивовой Бухты? Это единственный способ узнать, справишься ли ты, как один, так и в команде.

Как еще мы смогли бы обучить их стольким вещам? У нас были «приманки», которые стали знамениты после боя при Хоуп. Довольно просто: партнер ищет Зака, потом приводит его к линии огня. На первых порах собаки делали все очень быстро — подбегали, гавкали и уносились к зоне поражения. Позже привыкли и успокоились. Они научились держаться всего в паре метров впереди, медленно пятясь назад, вести за собой как можно больше целей.

Еще были «подсадные утки». Скажем, вы организуете засаду, но не хотите, чтобы Зак появился слишком рано. Ваш партнер покружит по зараженной зоне и начнет лаять только в дальнем конце. Это работало во многих сражениях и стало основой «тактики лемминга».

Во время захвата Денвера военные наткнулись на несколько сотен беженцев, которые случайно оказались запертыми в высоком здании вместе с зараженными, и к тому моменту все обратились в мертвяков. Прежде чем ребята успели вынести дверь, одна из собак решила действовать по собственной инициативе, забежала на крышу соседнего здания и принялась гавкать, чтобы привлечь Зака на верхние этажи. Сработало четко. Упыри полезли на крышу, увидели добычу, потянулись за ней и попадали вниз. После Денвера «тактика лемминга» прочно вошла в обиход. Ее использовала даже пехота, когда собак не было. Нередко рядовой стоял на крыше дома и звал зараженных из соседнего здания.

Но главной и самой частой задачей команды собак был поиск, 03 и ПДД. 03 значит «обнаружение и зачистка». Собак закрепляли за обычным подразделением, как при традиционных военных действиях. Вот где окупалась дрессировка. Собаки не только чуют Зака за много миль, но и издают звуки, по которым люди определяют, чего ждать. Бойцы узнавали все, что нужно, по высоте рычания и частоте лая. Когда надо было сохранять тишину, язык тела работал не хуже. Достаточно увидеть выгнутую спину и вздыбленный загривок. После нескольких заданий любой компетентный кинолог, а мы других и не держали, понимал своего партнера с полувзгляда. Ищейки, учуявшие упыря, наполовину закопанного в землю или ползающего в высокой траве, спасли немало жизней. Сколько раз какой-нибудь рядовой лично благодарил нас за обнаружение зомби, который мог отгрызть ему ногу.

ПДД — «патруль на дальние дистанции», когда партнер разведывает ситуацию за линией обороны, находясь иногда несколько дней в зараженной области. На собак надевали специальную упряжь с видеокамерой и GPS-приемником, которые передавали данные в реальном времени о количестве и положении целей. Позиции Зака можно было отметить на карте, соотнося то, что видит партнер, с его местоположением по GPS. Наверное, с технической точки зрения, это поразительно — настоящий разведкомплекс, прямо как те, что мы использовали на полигонах до войны. Офицерам нравилось. Мне — нет. Я всегда слишком волновался за партнера. Не могу передать словами, как это ужасно — сидеть где-нибудь в кондиционированной комнате, заполненной компьютерами, в уюте, безопасности и абсолютной беспомощности. Позже к упряжи добавили рацию, чтобы кинолог мог дать новую команду или хотя бы отменить старую. Я никогда с ними не работал. Партнера надо приучать к рации с самого начала. Невозможно взять и передрессировать закаленную собаку. Нельзя научить старого пса новым трюкам. Извините, плохая шутка. Я их наслушался от этих мерзких разведчиков, стоя за их спинами, когда они смотрели в свой дурацкий монитор, чуть не облизывая его от гордости за новое «информационно-ориентированное средство». Они считали себя очень умными. Очень приятно, когда тебя называют «средством».

_(Качает_головой)._

— А мне приходилось стоять, заткнувшись, и смотреть в камеру моего партнера, который полз по какому-нибудь лесу, болоту или городу. Города и села… это самое трудное. На них специализировалась моя группа. Собачий город. Слышали когда-нибудь?

— Городская военная школа К-9?

— Точно, реальный город: Митчелл, штат Орегон. Закрытый, брошенный и до сих пор полный живых упырей. Собачий город. Его следовало назвать «Терьерским городом», потому что по большей части в Митчелле работали маленькие терьеры. Керн-терьеры, норидж-терьеры и терьеры Джека Рассела, непревзойденные в работе, если речь идет о грудах булыжников и узких проемах. Лично меня моя собака в Собачьем городе полностью устраивала. Я работал с таксой. Это, если уж на то пошло, лучшие городские бойцы. Сильные, умные и — особенно самые маленькие, — совершенно нормально себя чувствуют в замкнутом пространстве. Вообще-то именно для этого их и выводили: по-немецки «такса» означает «барсучья собака». Вот почему они похожи на сосиску. Так им удобнее охотиться в узких барсучьих норах. Понимаете, они изначально приспособлены к ведению боя в трубопроводах и подвалах города. Способность пролезть по трубе, воздуховоду, между стен, где угодно, не теряя присутствия духа, — главное качество для выживания.

_(Нас_прерывают._Словно_по_команде,_к_Дарнеллу_подбегает_собака._Она_стара._Ее_морда_поседела,_на_ушах_и_хвосте_облезла_шерсть)._

— _(Собаке)._ Эй, привет, девочка.

_(Дарнелл_осторожно_берет_собачонку_на_колени._Она_маленькая,_не_больше_трех_с_половиной_или_четырех_килограммов._Похожа_на_гладкошерстную_миниатюрную_таксу,_но_ее_тело_короче,_чем_обычно)._

— _(Собаке)._ Как дела, Мэйз? Все в порядке? _(Мне)._ Ее полное имя Мейзи, но мы ее так никогда не зовем. Ей больше подходит Мэйз, правда?

_(Одной_рукой_разминает_ей_задние_ноги,_другой_почесывает_шею._Собака_смотрит_на_хозяина._Лижет_ладонь)._

— Чистокровные сразу отпадали. Слишком нервные, слишком много болеют, как часто бывает с собаками, которых выводят из чисто эстетических соображений. Новое поколение _(показывает_на_собачонку_у_себя_на_коленях)_ — это всегда метисы, брали всех, кто мог повысить физическую выносливость и уравновешенность.

_(Собака_заснула,_Дарнелл_понижает_голос)._

— Они были сильные, много тренировались, не только индивидуально, но и в группах для ПДД-миссий. Длинные дистанции, особенно по дикой местности, это всегда риск. Не только из-за зомби, но и из-за диких собак. Помните, какие они страшные? Бывшие домашние псы и бездомные, сбившиеся в смертельно опасные стаи. Они всегда были угрозой, обычно бегали по малозараженным зонам и искали, что поесть. Множество ПДД-миссий отменяли в самом начале, не успевая задействовать эскорт.

_(Кивает_на_спящую_собаку)._

— У нее было двое охранников. Понго, помесь питбуля с ротвейлером, и Пэрди… не знаю, что он такое, наполовину овчарка, наполовину стегозавр. Я бы и близко их к ней не подпустил, если бы не прошел базовую программу с их кинологами. Из Понго и Пэрди получилась первоклассная охрана. Четырнадцать раз они отгоняли дикие стаи, дважды ввязывались в драку. Я видел, как Пэрди догнал стокилограммового мастиффа и раздробил ему череп своими мощными челюстями, я даже расслышал треск через микрофон в упряжи.

Для меня самым трудным было заставить Мэйз не отвлекаться от задания. Ей всегда хотелось драться. _(Улыбается,_глядя_на_спящую_таксу)._ Они были отличной охраной, всегда следили, чтобы она добралась до места, ждали, пока она выполнит задание, и доставляли домой в целости и сохранности. Знаете, они даже прикончили пару упырей по пути.

— Но разве мясо зомби не ядовито?

— Ядовито… нет-нет, они никогда не кусали. Это бы их убило. В начале войны мы находили много тел полицейских собак. Просто лежит, никаких ран, и ты понимаешь, что она укусила зараженного. Вот почему так важны дрессировки. Собака должна уметь себя защитить. У Зака много физических преимуществ, но способность удерживать равновесие не из их числа. Большие собаки могли ударить лапой меж лопаток или чуть ниже и опрокинуть зомби лицом вниз. Те что поменьше, путались в ногах или врезались сзади под колени. Мейз всегда выбирала последнее, валила их прямо на спину!

_(Собака_ерзает)._

— _(Обращается_к_Мэйз)._ Ой, прости, девочка. _(Гладит_ее_по_загривку)._

_(Мне)._ Пока Зак снова поднимется на ноги, пройдет пять, десять, пятнадцать секунд…

У нас были свои потери. Некоторые собаки падали, ломали кости… Если несчастье случалось поблизости, кинологи легко подбирали их и уносили в безопасное место. В большинстве случаев, потом собаки даже возвращались к активной службе.

— А если не поблизости?

— Если они уходили слишком далеко, «приманка» или ПДД… слишком далеко для спасателей и слишком близко к Заку… мы просили разрешить «заряды милосердия», маленькие гранаты, которые можно прикрепить к упряжи и взорвать, если шансов на спасение нет. Но нам так и не позволили. «Пустая трата ценных ресурсов». Козлы, Прервать мучения солдата — это пустая трата ресурсов, а вот превратить его во Фрагмута, это — пожалуйста!..

— Простите?

— «Фрагмуты» — неофициальное название программы, которая почти, почти, прошла. Какой-то кретин в штабе где-то прочел, что русские во время Второй мировой войны использовали «противотанковых собак», привязывали взрывчатку к их спинам и натаскивали таким образом, что те бежали под нацистские танки и подрывали их. Проще простого: оказавшись под тонким днищем, собака приподымается, упираясь в него спиной с закрепленным на ней зарядом, срабатывает контактный взрыватель, и танка больше нет… Единственная причина, почему иваны прекратили эту программу — та же, почему мы ее не начали: ситуация перестала быть критичной. Насколько же, дьявол, она должна быть критичной?

Штабные так и не признались, но, думаю, остановила их угроза еще одного «экхартского случая». Тогда они действительно переполошились. Вы слышали, да? Сержант Экхарт, благослови ее Господь. Она была старшим кинологом, работала в САГ.[87 - САГ — Северная армейская группа.] Я никогда с ней не встречался. Ее партнер, исполняя роль «приманки» у Литл-Рок, упал в яму и сломал лапу. Орава зомби топталась всего в паре шагов рядом. Экхарт схватила винтовку и бросилась к нему. Какой-то офицер преградил ей путь, начал выплевывать какие-то дерьмовые приказы и напоминать правила. Она выпустила половину обоймы в его открытый рот. Военная полиция схватила ее за задницу, прижала к земле. Экхарт слышала, как мертвяки окружали ее партнера.

— Что с ней стало?

— Повесили, публичная казнь, большой резонанс. Я понимаю, нет, правда. Дисциплина должна быть, закон — это все, что у нас осталось. Но поверьте мне, черт возьми, кое-что изменилось. Кинологам позволили спасать партнеров даже с риском для собственной жизни. Нас больше не считали «ценными ресурсами», мы были полуресурсами. В первый раз армия увидела в нас команду, поняла, что собака не аппарат, который можно заменить, когда «сломается». Они обратили внимание на статистику кинологов, которые покончили с собой после смерти партнера. Вы знаете, у нас был самый высокий процент самоубийц среди всех служб. Больше чем в спецназе, больше чем в регистрации могил, даже больше, чем у этих больных придурков из Чайна-Лейк.[88 - Исследовательский оружейный центр в Чайна-Лейк.] В Собачьем городе я встречал кинологов из тринадцати стран. Все говорили одно и то же. Не важно откуда ты, какая у тебя культура или воспитание, чувства-то у всех одинаковые. Кто переживет такую потерю легко и спокойно? Только тот, кто изначально не мог стать кинологом. Вот что делало нас непохожими на остальных. Умение сильно привязываться к существу даже не своего вида. Именно то, что заставило стольких моих друзей пустить себе пулю в лоб, именно это и делало нас самым успешным подразделением во всей гребаной армии США.

Военные увидели это во мне однажды, на пустынной дороге где-то в Скалистых горах, в Колорадо. Я шел пешком из самой своей квартиры в Атланте, три месяца убегал, прятался, копался в мусоре. У меня был рахит, лихорадка, я похудел до сорока трех килограммов. Я заметил двух парней поддеревом. Они разжигали костер. А за ними лежала маленькая собачонка. Ее лапы и морда были обмотаны шнурками от ботинок. На морде засыхала кровь. Бедняга просто лежала с остекленевшими глазами и тихонько скулила.

— Что вы сделали?

— Не знаю. Честно, не помню. Наверное, ударил одного из них бейсбольной битой. Потом оказалось, что она треснула. Меня стащили с другого парня, я бил его по лицу. Сорок три килограмма, полумертвый, но избил так, что бедняга едва оклемался. Патрульным пришлось меня оттаскивать вдвоем, они приковали меня наручниками к машине и дали пару пощечин, чтобы я пришел в себя. Это я помню. Один из парней, на которых я напал, нянчил руку, другой просто валялся, истекая кровью.

«Успокойся, черт возьми, — велел мне лейтенант. — Что с тобой? Почему ты набросился на друзей?»

«Он нам недруг! — заорал тот, что со сломанной рукой. — Он спятил!»

А я все твердил:

«Не трогайте собаку! Не трогайте собаку!». Помню, патрульные только рассмеялись. «Иисусе», — сказал один из них, глядя на тех двух парней.

Лейтенант кивнул, затем посмотрел на меня.

«Приятель, — обратился он ко мне. — Думаю, у нас есть для тебя работа».

Так меня завербовали в армию. Иногда ты находишь свой путь, иногда он сам находит тебя.

_(Дарнелл_гладит_Мэйз._Она_открывает_один_глаз._Виляет_облезлым_хвостом)._

— Что случилось с собакой?

— Хотелось бы мне закончить как в диснеевском мультике, сказать, что она стала моим партнером, спасла целый приют детей из огня или еще что-нибудь в том же духе. Эти гады ударили беднягу камнем по голове, чтобы вырубить. Жидкость попала в слуховой проход. Собака перестала слышать одним ухом и наполовину оглохла на второе. Но нюх не пропал, из нее получился отличный крысолов, когда я пристроил собаку в добрые руки. Она добывала столько живности, что ее новая семья всю зиму не страдала от голода. Наверное, это и есть конец, как в диснеевском мультике, с рагу из Микки. _(Тихо_смеется)._Хотите, скажу ужасную вещь? Я раньше ненавидел собак.

— Правда?

— Презирал их. Грязные, вонючие, слюнявые тюки с глистами, которые трахают вашу ногу и писают на ковер. Боже, как я их ненавидел. Я был из тех парней, которые приходят к вам в гости и отказываются погладить собаку. На работе я потешался над людьми, на чьих столах замечал фотографию домашнего питомца. Знаете того парня, который грозился вызвать службу отлова бездомных животных, когда ваша дворняжка лаяла ночью?

_(Показывает_на_себя)._

Я жил в квартале от зоомагазина. Проезжал мимо него каждый день по дороге на работу и поражался, как эти сентиментальные замкнутые неудачники могут столько денег выкидывать на гавкающих хомяков-переростков. Во время Паники мертвецы собрались вокруг того магазина. Не знаю, куда делся владелец. Он закрыл ворота, но животных оставил внутри. Я слышал их из окна своей спальни. Весь день, всю ночь. Всего лишь щенки, понимаете, пара недель отроду. Перепуганные малыши, зовущие на помощь маму, хоть кого-нибудь.

Я слышал, как они умирали, один за одним, когда кончалась вода в мисках. Мертвецы не смогли пробраться внутрь. Они все так же толпились у ворот, когда я убегал… убегал, не оглядываясь. Что я мог сделать? Безоружный, не обученный драться. Я не мог о них позаботиться. Я едва мог позаботиться о себе самом. Что я мог сделать?.. Хоть что-то.

_(Мэйз_вздыхает_во_сне._Дарнелл_осторожно_ее_гладит)._

Я мог бы сделать хоть что-то.


Сибирь, Священная Российская империя

Люди в этом стихийно возникшем поселении живут в самых примитивных условиях. Ни электричества, ни водопровода. За стеной, сделанной из срубленных поблизости деревьев, жмутся друг к другу жалкие лачуги. Самая маленькая хибарка принадлежит отцу Сергею Рыжкову. Поразительно, как старый священник до сих пор не умер. Походка выдает многочисленные военные и послевоенные ранения. При рукопожатии заметно, что у него сломаны все пальцы. Когда он пытается улыбнуться, видно, что те немногие зубы, которые ему не выбили давным-давно, сгнили и почернели.

— Чтобы понять, как мы стали «религиозным государством» — и как это государство началось с такого человека, как я, — вам надо понять природу нашей войны против живых мертвецов.

Как и во многих других конфликтах, нашим лучшим союзником стала Суровая Зима. Кусачий мороз, который только усилился, когда почернело небо над планетой, дал время, чтобы подготовиться к освобождению родины. В отличие от Соединенных Штатов мы вели войну на два фронта. С запада у нас был уральский барьер, а с юго-востока наседали азиатские толпы. В Сибири положение стабилизировалось, но и здесь было небезопасно. Сюда хлынули беженцы из Индии и Китая, множество замороженных упырей оттаивало и оттаивает до сих пор, каждую весну. Мы нуждались в зимних месяцах, чтобы реорганизовать военные силы, упорядочить население, оценить ресурсы и распределить богатые запасы военного снаряжения.

Мы не налаживали военное производство, как в других странах. В России не создавали департамента стратегических ресурсов: никакой промышленности, только самое необходимое, чтобы накормить людей и помочь им выжить. Но зато у нас имелось наследие военно-промышленного комплекса великой страны. Я знаю, вы на Западе смеялись над нашей «причудой». «Иваны-параноики делают танки и пушки, когда их народ просит автомобили и масло». Да, Советский Союз был отсталым и неэффективным, да, наша экономика обанкротилась на вершине военного могущества, но когда Родина-Мать позвала, именно это спасло ее детей.

_(Он_показывает_на_выцветший_плакат_на_стене._На_нем_—_призрачный_образ_старого_советского_солдата,_который_сверху,_с_небес_подает_грубый_автомат_благодарному_русскому_ребенку._Снизу_надпись_по-русски:_«Спасибо,_дедушка!»)._

— Я служил капелланом в тридцать второй мотострелковой дивизии. Подразделение категории Д, нам давали снаряжение четвертого класса, самое древнее в арсенале. Мы походили на вояк из старых фильмов о Великой Отечественной со своими ППШ и трехлинейками. У нас не было вашей красивой боевой формы с иголочки. Мы носили рубахи своих дедов: грубая, заплесневелая, побитая молью шерсть, которая едва спасала от холода и нисколько не защищала от укусов.

У нас было очень много убитых, по большей части в городских боях, и все из-за плохих боеприпасов. Эти патроны оказались старше нас: некоторые из них лежали в ящиках под снегом и дождем еще с тех пор, как Сталин сделал свой последний выдох. Никто не мог быть уверен, что его оружие не даст осечку в тот самый момент, когда на него насядет упырь. Такое часто случалось в тридцать второй мотострелковой дивизии.

Наша армия была не такой организованной, как ваша. Ни плотных маленьких каре Радж-Сингх, ни экономной боевой тактики «один выстрел, один убитый». Наши сражения выглядели неряшливо и жестоко. Мы поливали противника из крупнокалиберных пулеметов ДШК и огнеметов, обстреливали из «Катюш» и давили гусеницами доисторических танков Т-34. Неэффективно, расточительно, слишком много ненужных смертей.

Первый крупный бой состоялся в Уфе. После него мы перестали заходить в города и начали замуровывать их на зиму. Мы многому научились в те первые месяцы, когда бросались очертя голову в развалины после долгих часов немилосердного обстрела, отвоевывая район за районом, дом за домом, комнату за комнатой. И всегда было слишком много зомби, слишком много осечек, слишком много укушенный ребят.

У нас не имелось «таблеток Л»,[89 - ТаблеткиЛ (летальные) — любая капсула с ядом или другие способы уйти из жизни, которые были доступны американским солдатам в случае заражения во время Мировой войны Z.] как у ваших. Единственное лекарство от инфекции — пуля. Но кто нажмет на спуск? Только не другие солдаты. Убийство товарища, даже если он заражен, слишком сильно напоминало о децимациях. Вот она, ирония. Децимации дали нашим солдатам силы и дисциплину сделать все — все, кроме этого. Попросить или даже приказать одному солдату убить другого — значило перейти границу, за которой возгорится очередной мятеж.

Сначала ответственность возложили на руководство, офицеров и старших сержантов. Худшего решения придумать невозможно. Каждый день смотреть в глаза этим людям, этим мальчишкам, за которых несешь ответственность, с которыми сражаешься бок о бок, делишь хлеб и одеяло, которым спасаешь жизнь или которые спасают жизнь тебе. Кто в состоянии сосредоточиться на тяжком бремени руководства, совершив такой поступок?

Мы начали замечать, что наши полевые командиры деградируют. Пренебрегают долгом, спиваются, сводят счеты с жизнью — самоубийства среди офицеров приобрели характер эпидемии. Наша дивизия потеряла четырех опытных командиров, трех младших лейтенантов и майора, и всех только в первую неделю первой кампании. Два лейтенанта застрелились, один сразу после убийства зараженного, второй позже ночью. Третий командир взвода избрал более пассивный метод, который мы называем «самоубийством в бою». Он намеренно шел на самые опасные задания, ведя себя как беспечный рядовой, а не как ответственный руководитель. Он умер, пытаясь справиться с дюжиной упырей с одним лишь штыком в руках.

Майор Ковпак просто исчез. Никто не помнил когда. Мы знали только, что он не мог стать добычей зомби. Район был совершенно чист, никто, абсолютно никто не покидал территорию без сопровождения. Все понимали, что могло случиться. Полковник Савичев официально заявил, что майора послали в разведку, но он не вернулся. Полковник даже рекомендовал представить его к ордену Родины первой степени. Слухи ничем не убьешь, а для боевого духа подразделения нет ничего страшнее, чем весть, что один из их офицеров дезертировал. Я не винил его, и до сих пор не виню. Ковпак был хорошим человеком, сильным лидером. До кризиса он три раза воевал в Чечне и один раз в Дагестане. Когда мертвые начали восставать, он не только предотвратил мятеж в своей группе, но и повел их всех пешком, со снаряжением и ранеными на руках, от Курты в горах Салиб до поселка Манаскент на Каспийском море. Шестьдесят пять дней, тридцать семь крупных боев. Тридцать семь! Майор мог стать инструктором — он заслужил это право — и его даже пригласила Ставка, благодаря громадному боевому опыту Ковпака. Но нет, он попросил немедленно вернуть его на фронт. А теперь Ковпак — дезертир. Это называли «второй децимацией». В те дни почти каждый десятый офицер покончил жизнь самоубийством, и эта децимация едва не положила конец всем нашим усилиям.

Логичной и единственной альтернативой было позволить мальчишкам самим лишать себя жизни. Я до сих пор помню их лица, грязные и прыщавые, покрасневшие глаза округлялись от страха, когда они сжимали губами дуло. Что еще поделаешь? Скоро зараженные начали убивать себя группами, все укушенные собирались в полевом госпитале и одновременно нажимали на спуск. Наверное, их утешала мысль, что они умирают не одни. Возможно, это единственное утешение, которого ребята могли ждать. От меня они его точно не получали.

Я был религиозным человеком в стране, которая давно потеряла веру. Десятилетия коммунизма, а вслед за ними материалистическая демократия, оставили этому поколению русских смутные представления об «опиуме для народа» и необходимости в нем. Моим долгом, как капеллана, было только собрать письма приговоренных мальчишек к своим семьям и раздать им по стакану водки, если смогу найти. Практически бесполезное существование, я знаю, и, судя по тому, как управляли нашей страной, вряд ли что-то изменилось бы.

Это случилось после сражения за Кострому, всего за пару недель до наступления на Москву. Я пришел в полевой госпиталь, чтобы выполнить последнюю волю зараженных. Их помешали отдельно, одни — тяжело ранены, другие еще в полном здравии и трезвом уме. Первому мальчишке было не больше семнадцати. Ладно бы его укусили, но нет. У зомби оторвало предплечья под гусеницами самоходки СУ-152. Остались только клочья плоти и сломанные плечевые кости, острые как пики. Они и проткнули мальчишку через рубаху. Будь у зомби целые руки, он бы всего лишь схватил его. Мальчишка лежал на койке, из живота шла кровь, лицо стало пепельным, в руках дрожала винтовка. Рядом с ним лежали в ряд еще пять солдат. Как всегда, я сказал им, что буду молиться за их души. Они или пожимали плечами, или вежливо кивали. Я взял их письма, как всегда, предложил выпить и даже передал несколько сигарет от командира. Я проделывал то же самое много раз, но теперь словно что-то изменилось. Что-то рождалось внутри меня, тугое, щекочущее чувство, которое начало подниматься вверх через сердце и легкие. Я задрожал всем телом, когда солдаты приставили дула к подбородкам.

«На счет «три», — сказал самый старший. — Раз… два…»

Дальше он не успел. Семнадцатилетний парень отлетел назад и упал на землю. Остальные потрясение уставились на дырку у него во лбу, потом на дымящийся пистолет в моей руке, в руке Господа.

Господь говорил со мной. Его слова звучали в моей звенящей голове. «Больше никаких грехов, — сказал Он мне. — Больше ни одна душа не попадет в ад». Так ясно, так просто. Мы теряли слишком много офицеров, заставляя их убивать солдат, а Господь терял слишком много хороших душ, когда солдаты убивали себя сами. Самоубийство — грех, и мы, Его слуги — те, кто избрал себе судьбу Его пастырей на земле — единственные, кто может нести крест освобождения душ, заточенных в больном теле! Вот что я сказал командиру дивизии, когда он узнал о моем поступке, вот что передали каждому полевому капеллану и даже каждому гражданскому священнику по всей матушке-России. То, что позднее стало известно под названием «окончательное очищение», стало только первым шагом религиозной лихорадки, которая превзошла по накалу даже иранскую революцию восьмидесятых годов. Господь слишком долго отказывал влюбви своим детям. Они нуждались в наставлении, мужестве, надежде! Можно сказать, это и есть причина, по которой мы выбрались из войны с зомби как верующий народ и продолжаем заново отстраивать свое государство на фундаменте этой веры.

— Есть ли доля правды в слухах, что вашу философию извратили в угоду политике?

_(Пауза)._

— Я не понимаю.

— Президент объявил себя главой церкви…

— Разве национальный лидер не может ощутить любовь Господа?

— Но как насчет организации «отрядов ликвидаторов» из священников и убийства людей под предлогом «очищения жертв инфекции»?

_(Пауза)._

— Я не понимаю, о чем вы.

— Разве не поэтому вы рассорились с Москвой? Разве не поэтому вы здесь?

_(Длинная_пауза._Снаружи_доносятся_звуки_шагов._В_дверь_стучат._Отец_Сергей_открывает,_на_пороге_стоит_маленький_ребенок_в_лохмотьях._Его_бледное_напуганное_лицо_в_грязи._Он_лихорадочно_тараторит_на_местном_наречии,_срываясь_на_крик_и_показывая_в_сторону_дороги._Старый_священник_сдержанно_кивает,_хлопает_мальчика_по_плечу_и_поворачивается_ко_мне)._

— Спасибо, что зашли. А теперь извините меня.

_(Когда_я_встаю,_чтобы_уйти,_он_открывает_большой_деревянный_сундук,_стоящий_у_кровати,_достает_Библию_и_пистолет_времен_Второй_мировой_войны)._


На борту судна ВМС США «Холо Кай», у побережья Гавайских островов

«Дип Глайдер 7» скорее похож на двухфюзеляжное воздушное судно, чем на мини-субмарину. Я лежу на животе со стороны правого борта, смотрю сквозь толстый, прозрачный предохранительный конус. Мой пилот, Майкл Кой, машет мне с левого борта. Кой — из «стариков», возможно, самый опытный пилот в Военно-морском корпусе глубокого погружения (ВМКГП) США. Поседевшие виски и морщинки вокруг глаз никак не сочетаются с почти детским энтузиазмом. Когда плавбаза опускает нас в неспокойные волны Тихого океана, я замечаю, как в обычно нейтральную речь Коя начинают пробиваться словечки крутого серфера.

— Моя война не закончилась. Если уж на то пошло, можно сказать, что она до сих пор набирает силу. Каждый месяц мы расширяем поле действий, наращиваем материальные и людские ресурсы. Говорят, их еще двадцать—тридцать миллионов, они выплывают с прибоем на берег или запутываются в рыбачьих сетях. Нельзя поработать на прибрежной нефтяной вышке или починить трансатлантический кабель, не наткнувшись на зомби. Вот зачем мы ныряем: отыскать их, проследить, предсказать движение и, возможно, заблаговременно предупредить.

_(Мы_резко_врезаемся_в_«барашки»._Кой_ухмыляется,_проверяет_свои_инструменты_и_меняет_частоту_рации,_соединяясь_с_плавбазой._Перед_моим_куполом_обзора_появляется_белая_пена,_которая_через_секунду_уступает_место_голубой_воде._Мы_погружаемся)._

— Вы не спрашиваете меня об аквалангах или титановых костюмах против акул. Это потому, что вся эта фигня не имеет отношения к моей войне, да? Гарпунные пушки, сети для зомби… здесь я вам ничем не помогу. Если нужны гражданские, поговорите с гражданскими.

— Но военные тоже пользовались такими приспособлениями.

— Только при операциях в мутной воде и почти всегда по милости армейских придурков. Лично я никогда не надевал неопреновый костюм или акваланг… ну… по крайней мере не в бою. Моя война шла строго в водолазном костюме с поддержанием атмосферного давления. Что-то вроде помеси скафандра с доспехами. Вообще-то такие начали производить еще пару сотен лет назад, когда какой-то парень[90 - Джон Летбридж, примерно в 1715 году.] придумал бочку с иллюминатором и дырками для рук. После него были «Тритон» и «Нойфельд и Кунке». Они выглядели как в старых фантастических фильмах пятидесятых годов. «Робот Робби» и подобная муть. Все это бросили на полдороге, когда… Вам правда интересно?

— Да, пожалуйста…

— Об этих приспособлениях сразу забыли, как только появился акваланг. Ее применяли, лишь когда приходилось нырять глубоко, очень глубоко, чтобы работать на прибрежных нефтяных вышках. Понимаете… чем ниже спускаешься тем больше давление, чем больше давление, тем опаснее для акваланга или другого оборудования со смесью газов. Приходится проводить несколько дней, а то и недель, в декомпрессионной камере, и если по какой-то причине над быстро подняться на поверхность… развивается кессонная болезнь, пузырьки газа в крови, в мозгу… и мы даже не говорим о долгосрочных последствиях вроде некроза костей, о пропитывании тела дерьмом, которого там совершенно быть не должно.

_(Замолкает,_чтобы_проверить_инструменты)._

— Самый безопасный способ нырнуть глубже и надолго заключить все тело в пузырь поверхностного давления.

_(Он_кивает_на_отсеки_вокруг_нас)._

— Примерно как мы сейчас — в безопасности, защищены и все еще на поверхности, судя по ощущениям тела. Вот что делает водолазный костюм с поддержанием атмосферного давления. В нем глубина и длительность пребывания ограничены только защитой и жизнеобеспечением.

— Что-то вроде персональной подводной лодки?

— Подводный аппарат. Подводная лодка может оставаться на дне годами, вырабатывая собственную энергию и воздух. На подводном аппарате можно погружаться лишь ненадолго, как в субмаринах времен Второй мировой войны или в такой, как у нас сейчас.

_(Вода_начинает_темнеть,_приобретая_глубокий_фиолетовый_чернильный_цвет)._

— Сама природа водолазного костюма, тот факт, что он в действительности — просто доспехи, делает его идеальным для боя в голубых и черных водах. Я не сбрасываю со счетов тонкие костюмы, знаете, противоакульные или другие неопреновые. В них вы в десять раз маневреннее, быстрее, проворнее, но они пригодны в лучшем случае для мелких водоемов, а уж если один из этих уродов до вас доберется… Я видел неопреновых дайверов со сломанными руками, ребрами, трех — со сломанными шеями. Опасность утонуть… если воздуховод перерезали или вырвали регулятор изо рта. Даже в жестком шлеме и сухом костюме с покрытием «меш». Мертвякам достаточно удержать вас на глубине, пока не кончится воздух. Я видел слишком много ребят, которые вот так вот тонули, или летели к поверхности, позволяя эмболии довершить то, что начал Зак.

— Такое часто случалось с дайверами в неопреновых костюмах?

— Иногда, особенно вначале, но с нами — никогда. Никакой физической опасности. Тело и система жизнеобеспечения заключены в оболочку излитого алюминия или композитного материала повышенной прочности. Большинство сочленений модели — из стали или титана. Куда бы Зак не повернул вашу руку, даже если ему удастся крепко вас схватить, что довольно трудно, оторвать конечность физически невозможно. Если по какой-то причине вам надо срочно всплывать, просто сбросьте балласт или двигатель, если он у вас есть… все костюмы плавучие. Они выпрыгивают наверх в секунду, как пробка. Единственный риск — Зак прицепится к вам, когда будете всплывать. Пару раз мои приятели всплывали с непрошенными пассажирами, вцепившимися не на жизнь, а на смерть… _(Усмехается)._

Экстренное всплытие почти никогда не происходило во время боя. Большинство моделей водолазных костюмов с поддержанием атмосферного давления поддерживают жизнеобеспечение в аварийном режиме до двадцати четырех часов. Не важно, сколько упырей на вас насело, не важно, засыпало вас горой мусора или нога запуталась в подводном кабеле, можно просто сидеть смирно, в комфорте и безопасности, пока не подоспеет кавалерия. Никто не ныряет в одиночку. Думаю, самое большее, сколько дай веру в водолазном костюме приходилось ждать у моря погоды, это часов шесть. Мне пальцев на руках не хватит, чтобы сосчитать, сколько раз кто-то из наших застревал, сообщал об этом и добавлял, что прямой опасности нет и его можно спасать уже после того, как команда выполнит задачу.

— Вы говорите — модели водолазных костюмов. Их было больше одной?

— Больше: гражданские, военные, старые, новые… ну… относительно новые. Мы не могли делать костюмы во время войны, поэтому приходилось работать в том, что есть. Некоторые из самых старых появились еще в семидесятых годах. «Джим» и «Сэм». Я рад, что мне не довелось в них погружаться. У них только универсальные шарниры и иллюминаторы вместо купола. По крайней мере, в самых первых «Джимах». Я знал одного парня из британского подводного спецназа. У него были такие огромные кровавые волдыри по всей внутренней стороне бедра, где ножные шарниры «Джима» цепляли кожу. Они крутые дайверы, эти ребята из БСБС, но я бы никогда не махнулся с ними работой.

У нас имелось три базовых модели, принятые на вооружение в американском ВМФ. «Хардсьют-1200», потом «2000» и «Марк-1 Экзокостюм». Моя малышка «Экзо». Хотите научной фантастики? Эта штучка выглядела так, словно ее сделали для сражений с гигантскими космическими термитами. Модель «Экзо» гораздо, так сказать, стройнее жестких костюмов и достаточно легкая, чтобы в ней можно было даже плавать. Главное преимущество перед «хардсьютами», да и вообще перед всеми водолазными костюмами с поддержанием атмосферного давления. Возможность опережать противника даже без электрических аппаратов или двигателя более чем компенсировала неспособность почесать, где приспичило. Жесткие костюмы довольно большие, в них можно втягивать руки в основную полость и управлять вспомогательным оборудованием.

— Каким?

— Фонари, видеокамера, гидролокатор. Жесткие костюмы оборудованы полным комплексом обслуживания, «Экзо» — уцененный товар. Не надо беспокоиться о считывании данных и всякой аппаратуре. Ничто не отвлекает, как в многозадачном жестком костюме. «Экзо» — гибкий и простой, он позволяет сосредоточиться на оружии и пространстве перед собой.

— Какое вы использовали оружие?

— Сначала М-9, дешевая модифицированная подделка под русские АПС. Я говорю «модифицированная», потому что ни у одного водолазного костюма не было ничего похожего на кисти. В них либо четыре когтя, либо простые промышленные клещи. И то, и другое применяли как оружие в рукопашной — берешь упыря за голову и сдавливаешь, — но из пистолета палить не получится. М-9 крепили к предплечью, он стрелял по электрическому сигналу. К нему полагался лазерный прицел для точности выстрелов и заключенные в воздушной капсуле обоймы с четырехдюймовыми стальными иглами. Главная проблема в том, что они предназначены для операций на небольшой глубине. На нашей их просто разрывало, будто яичную скорлупу. Через год мы получили более совершенную модель, M-11. Ее придумал тот же парень, который изобрел и жесткий костюм, и «Экзо». Надеюсь, этому чокнутому канадцу отвалили гору медалей за то, что он для нас сделал. Правда, в ДеСтРес сочли, что производство слишком дорогостоящее. Нам не переставали твердить, что для боя с Заком достаточно клешней и уже имеющихся строительных инструментов.

— Что их заставило переменить свое мнение?

— Месторождение «Тролль». Мы находились в Северном море, ремонтировали норвежскую платформу по добыче природного газа, и вдруг являются они… Нападение ожидалось — шум и свет стройплощадки всегда привлекают пяток зомби. Но никто не знал, что поблизости целая толпа мертвяков. Один из часовых дал сигнал тревоги, мы двинули к нему, и тут нас затопило. Хуже рукопашной под водой придумать невозможно. Со дна поднимается ил, видимость падает, словно дерешься в стакане с молоком. Зомби не просто умирают, когда их ударишь, они обычно распадаются. Кусочки мышц, органов, мозга плавают вокруг вперемешку с илом. У сегодняшних мальчишек… вот черт, я говорю прямо как папаша, но это правда: у сегодняшних мальчишек, новых дайверов в водолазных костюмах «Марк-3» и «Марк-4», есть аппаратура слежения при нулевой видимости — с гидролокатором сигналов цветного изображения и оптикой для тусклого освещения. Картинка передается через систему индикации на лобовое стекло прямо перед глазами, как в истребителе. Добавьте пару стереогидрофонов — и получите реальное сенсорное преимущество перед Заком. Но это был не мой случай, когда я погружался в «Экзо». Мы ничего не видели, ничего не слышали — даже не чувствовали, не пытается ли какой-нибудь упырь схватить нас сзади.

— Почему?

— Потому что единственный существенный недостаток водолазного костюма — это совершенное отсутствие тактильных ощущений. Костюм твердый, и вы не чувствуете ничего, что происходит во внешнем мире, даже если до вас добрался зомби. Если Зак не начинает активно вас дергать, пытаться завалить на спину или развернуть, вы и знать не будете, что он рядом, пока не окажетесь с ним лицом к лицу. Той ночью у «Тролля»… фонарь на шлеме только усугублял ситуацию, излучая свет, который выхватывал из мути то мертвую руку, то лицо. Тогда мне в единственный раз стало жутко… я не испугался, понимаете, просто стало жутко: качаешься в меловой взвеси, и вдруг прямо перед тобой возникает чья-то сгнившая харя.

Гражданские нефтяники просто отказывались возвращаться на работу, даже под страхом смерти, пока нас, их охрану, не вооружат получше. Они и так потеряли достаточно людей. Не представляю, каково это. Ты в сухом костюме, работаешь почти в полной темноте, глаза режет от света сварочной горелки, тело немеет от холода или горит от обжигающей воды, прогоняемой через систему. И вдруг чувствуешь эти руки… или зубы. Вырываешься, зовешь на помощь, дерешься, пытаешься уплыть, пока они рвут тебя на части. Может, на поверхность всплывет пара частей тела, может, вытянут только отрезанный спасательный трос. Вот тогда и появился ВМКГП. Вначале нашей задачей было защищать водолазов с буровых установок, чтобы они продолжали добывать нефть. Позже мы занялись санацией берегового плацдарма и зачисткой гаваней.

— Санацией берегового плацдарма?

— Да, мы помогали морякам подходить к берегам. На Бермудах, во время первой высадки морского десанта, мы поняли, что береговой плацдарм находится в постоянной осаде упырей, вылезающих из прибоя. Нам пришлось установить периметр, сеть полукругом у предполагаемого места высадки — достаточно глубоко, чтобы прошел корабль, и достаточно высоко, чтобы не пробрался Зак.

Вот где в игру вступили мы. За две недели до высадки судно становилось на якорь в нескольких милях от берега и включало активный сонар. Это чтобы отвлечь Зака от берега…

— Разве так они не приманивали зомби с глубины?

— Офицеры говорили, что это «приемлемый риск». Думаю, лучшего никто не мог предложить. Вот почему в операции участвовали водолазы. Для дайверов в неопреновых костюмах там было слишком опасно. Мы знали, что под кораблем собираются толпы мертвяков, и если сонар вдруг замолчит, мы станем лучшей мишенью. Но в действительности это оказалось почти плевым делом. Нападения случались крайне редко, а после установки сети успех был почти стопроцентным. Требовалась только небольшая группа наблюдения, чтобы пристрелить случайного зомби, который попытается перелезть через забор. В таких операциях мы были не нужны. После первых трех высадок вояки снова задействовали обычных дайверов.

— А зачистка гавани?

— Вот это было совсем не плевое дело. Зачистки проходили на последних этапах войны, когда надо было очистить не просто береговой плацдарм, а целую гавань для глубоководных судов. Крупная совместная операция: дайверы, водолазы, даже гражданские добровольцы, вооруженные лишь аквалангом и гарпунным ружьем. Я помогал зачищать Чарльстон, Норфолк, Бостон, долбаный Бостон, и мать всех кошмаров суши, Героический Город. Я знаю, пехотинцы любя кричать о боях в самом городе, но представьте себе другой город — подводный. Город затонувших кораблей, машин, самолетов и всякого прочего хренова мусора. Во время эвакуации на многих судах пытались освободить как можно больше места, выбрасывая вещи за борт. Диваны, тостеры, компьютеры. Горы и горы одежды. Плазменные телевизоры всегда хрустят под ногами, когда на них наступаешь. Мне всегда казалось, что это кости. Еще чудились зомби за каждой посудомоечной машиной и каждой сушилкой, мертвяки, взбирающиеся по очередной куче разбитых кондиционеров. Иногда это было просто мое воображение, но иногда… Самое худшее… самое худшее — зачищать затонувший корабль Всегда находилась парочка судов, которые ушли на дно недалеко от берега. Некоторые, вроде «Фрэнка Кэйбла», субмарины, превращенной в судно для беженцев, затонули прямо у входа в гавань. Перед тем как поднять «Кэйбла», приходилось проверять каждую каюту. Только тогда «Экзо» показался мне слишком громоздким и неповоротливым. Конечно, я бился головой не в каждом коридоре, но выглядело так, будто именно в каждом. Многие люки завалило хламом. Приходилось прорезать себе путь, иногда через борт или переборку. Некоторые поверхности ослабли из-за повреждений или ржавчины. Я резал переборку над машинным отделением «Кэйбла», когда подо мной вдруг провалилась палуба. Не успел я рвануться наверх, не успел даже глазом моргнуть… в машинном отделении их были сотни. Я утонул, погряз в ногах, руках и кусках мяса. Если когда-нибудь меня будут мучить кошмары… не говорю, что сейчас мучают, потому что это не так… но если будут, я окажусь именно там, только уже абсолютно голый… то есть — буду голый.

_(Удивительно,_как_быстро_мы_опустились_на_дно._Оно_похоже_на_заброшенный_пустырь._Светящееся_белое_пятно_на_темном_фоне._Я_вижу_пеньки_кораллов,_сломанных_и_растоптанных_живыми_мертвецами)._

— Вот они.

_(Я_поднимаю_голову_и_вижу_толпу,_около_шестидесяти_зомби,_выходящую_из_пустынной_ночи)._

— А вот и мы.

_(Кой_останавливается_над_ними._Мертвяки_тянутся_к_нашим_фонарям,_у_них_широко_распахнуты_глаза_и_открыты_рты._Я_вижу_бледно-красный_луч_лазера,_который_находит_первую_цель._Секундой_позже_маленький_дротик_впивается_в_грудь_зомби)._

— И раз…

_(Он_переводит_свой_луч_на_второй_объект)._

— И два…

_(Проходится_по_толпе,_награждая_каждого_не_смертельным_выстрелом)._

— Мне до смерти хочется их убить. Нет, я знаю: вся суть в том, чтобы изучить их повадки, создать систему раннего оповещения. Понимаю: будь у нас необходимые ресурсы, мы бы их всех убрали. Но все-таки…

_(Он_выпускает_дротик_в_шестого_мертвяка._Как_и_остальные_до_него,_этот_зомби_не_обращает_никакого_внимания_на_маленькую_дырку_у_себя_в_груди)._

— Как они это делают? Почему до сих пор тут? Ничто в мире не разъедает лучше соленой воды. Эти упыри должны были исчезнуть еще до тех, что на суше. Одежда-то разложилась, любая органика, ткань или кожа.

_(Фигуры_под_нами_практически_голые)._

— Так почему сами зомби не разлагаются? Из-за температуры на большой глубине, из-за давления? Кстати, откуда у них такая сопротивляемость давлению? Ведь на такой глубине человеческая нервная система должна превратиться в желе. Им даже стоять не положено, не то что ходить и «думать», если можно так сказать. Как мертвяки делают это? Я уверен, кто-то очень высоко наверху знает все ответы и не говорит их мне только потому…

_(Он_отвлекается_на_внезапно_замигавшую_лампочку_на_приборной_панели)._

— Эй, эй, эй. Проверьте-ка.

_(Я_смотрю_на_свою_панель._Данные_недоступны_для_моего_понимания)._

— Горячие попались, неслабая радиоактивность. Наверное, из Индийского океана, иранцы или пакистанцы. Или с китайской коммунистической лодки, которая пошла ко дну возле Майами. Как вам?

_(Он_выпускает_еще_один_дротик)._

— Вам повезло. Это одно из последних управляемых человеком разведывательных погружений. В следующем месяце будут только ДУТС, на сто процентов дистанционно управляемые транспортные средства.

— Было много споров по поводу использования ДУТС в бою.

— Чепуха. У Осетра[91 - «Осетровый генерал» — старое гражданское прозвище командира ВМКГП.] слишком много звездной силы. Она никогда не даст Конгрессу заменить нас роботами.

— Их доводы необоснованны?

— Что? Вы имеете в виду — робот в бою эффективнее, чем водолаз? Да нет же, черт возьми. Все эти разговоры об «уменьшении человеческих жертв» — чушь собачья. Мы не потеряли ни единого человека в бою, ни разу! Тот парень, о котором без конца твердили, Чернов, погиб после войны, на суше, когда перепил и попал под трамвай. Гребаные политики.

Пусть ДУТС более рентабельны, но они точно не лучше. Я говорю не только об искусственном разуме, я говорю о сердце, инстинкте, инициативе, обо всем, что делает нас нами. Вот почему я до сих пор здесь, и Осетр тоже, и почти все ветераны, которые погружались во время войны. Большинство из нас все еще участвуют в операциях, потому что так должно быть, потому что нас еще не могут заменить набором микросхем. Поверьте, как только такое случится, я не только больше не взгляну на экзокостюм, а уйду из флота и возьму полный «Альфа-Ноябрь-Альфа».

— Что это?

— «Война в Северной Атлантике», старая, еще черно-белая киношка. Там есть такой парень, знаете, Шкипер из «Острова Гиллигана».[92 - Алан Хёйл-старший.] У него была фраза… «Я взваливаю весло на плечо и иду дальше. Где меня в первый раз спросят: «Что это у тебя на плече?», там я и останусь до конца жизни».


Квебек, Канада

У маленького фермерского домика нет защитных стен, решеток на окнах и замка на двери. Когда я спрашиваю владельца о его безопасности, он только усмехается и продолжает обедать. Андре Ренар, брат легендарного героя войны Эмиля Ренара, попросил не выдавать его точное местонахождение. «Плевать, если меня найдут мертвецы, — равнодушно говорит он, — но живые мне не нужны». Бывший француз иммигрировал сюда после официального окончания военных действий в Западной Европе. Несмотря на бесчисленные приглашения французского правительства, он и не думает возвращаться.

— Все остальные врут, все, кто заявляет, что их кампания «была самой трудной за всю войну». Все эти невежественные петухи, которые бьют себя в грудь и кричат о «войне в горах», «войне в джунглях» или «войне в городе». Города, о, как они любят трещать о городах! «Нет ничего ужаснее боя в городе!» Да неужели? Попробуйте драться под ним.

Знаете, почему в центре Парижа не было небоскребов? Я имею в виду — до войны, в нормальном Париже. Знаете, почему они тыкали этих монстров из стекла и железа в Ла Дефенс, так далеко от сердца города? Да, эстетика, чувство связанности и гражданская гордость… не как в этой архитектурной полукровке под названием Лондон. Но настоящая — разумная, практическая — причина отсутствия в Париже монолитов в американском стиле совершенно иная. Земля под фундаментами слишком изрыта катакомбами, чтобы удержать небоскреб.

Там римские могилы, каменоломни, в которых добывали известняк для большинства зданий в городе, даже бункеры времен Второй мировой войны, которые использовало Сопротивление… и — да, Сопротивление было! Потом еще современное метро, телефонные линии, газопровод, водопровод… и повсюду катакомбы. Там захоронено около шести миллионов тел, перенесенные с дореволюционных кладбищ, куда трупы просто сбрасывали как мусор. В катакомбах были целые стены черепов и костей, сложенных в мрачный орнамент. Кое-где они сдерживали останки, чтобы те не вывалились. Мне всегда казалось, что черепа мне ухмыляются.

Я не могу винить гражданских, которые пытались выжить в подземном мире. Тогда еще не появилось руководство для выживания, не вещало радио «Свободная Земля». Шла Великая Паника. Наверное, сначала пара человек, которые думали, что хорошо знают туннели, решили попробовать, а за ними еще пара и еще. Разлетелся слух: «Под землей безопасно». Всего четверть миллиона, это определили по костям, да, двести пятьдесят тысяч беженцев. Если бы они были чуть лучше организованы, додумались взять с собой еду и инструменты, или хотя бы запечатали входы-выходы и проверяли каждого новенького на инфекцию…

Как кто-то может говорить, будто ему довелось испытать то же, что пришлось выдержать нам? Тьма и вонь… у нас почти не было очков ночного видения, всего одни на взвод, и то — если повезет. Батареек для электрических фонарей тоже не хватало. Иногда на всю команду всего один рабочий комплект, только для ведущего, который рассекал тьму красным лучом.

Воздух отравлен вонью нечистот, химикалий, гниющей плоти… противогазы не спасали, у большинства фильтров давно истек срок годности. Мы надевали все, что могли найти, старые военные модели или противопожарные капюшоны, которые закрывают голову целиком, заставляют потеть как свинью, лишают зрения и слуха. Никогда не знаешь, где ты, пялишься сквозь затуманенный смотровой щиток, прислушиваешься к бормотанию товарищей по команде, треску рации.

Нам приходилось пользоваться кабельными телефонами, понимаете, потому что передача на радиоволнах была слишком ненадежной. Мы брали старый телефонный кабель, медный, не оптико-волоконный. Просто таскали с собой толстые катушки сорванных проводов. Единственный способ связи. И единственный способ не потеряться.

Потеряться было легко. Все карты были довоенными, без учета изменений, которые вносили люди, пытавшиеся выжить. Сообщающиеся туннели, альковы и внезапно появляющиеся дыры в полу. Дорогу теряли хотя бы раз в день, иногда чаще, а потом еще надо отыскивать обратный путь к телефонному проводу, отмечать на карте свое местоположение и пытаться понять, что пошло не так… Иногда это занимало всего несколько минут, а иногда часы или даже дни.

Когда нападали на бойцов другой команды, то их крики доносились по рации или эхом по туннелям. Акустика зла, она словно насмехалась над нами. Крики и стоны шли со всех сторон. Никак не определить, откуда конкретно. По рации хотя бы можно попытаться выяснить расположение товарищей. Если они не ударились в панику, если они знают, где находятся, если вы знаете, где находитесь…

Бежать: мечешься по коридорам, бьешься головой о потолок, ползешь на четвереньках, молишься Пресвятой Деве изо всей мочи, чтобы они продержались еще немного. Добираешься до них — и понимаешь, что ошибся, коридор пуст, а крики о помощи все так же далеки.

А коли не ошибся, можешь найти одни кости и кровь. Или, если повезет — мертвяка, шанс отомстить… если долго добирался, мстить будешь еще и своим восставшим друзьям. Ближний бой. Вот настолько ближний…

_(Перегибается_через_стол,_и_его_лицо_оказывается_в_паре_сантиметров_от_моего)._

— Никакого стандартного оборудования, ничего, что могло бы нас устроить. Никакого огнестрельного оружия, вы понимаете. Воздух, газ, слишком велика вероятность взрыва. Вспышка от выстрела…

_(Имитирует_звук_взрыва)._

— У нас были «беретта-гречио», итальянский пневматический карабин. Военная модель детского неогнестрёльного пистолета на диоксиде углерода. Пять, шесть, может, семь выстрелов, если прижать дуло прямо к голове. Хорошее оружие, но его всегда мало. И надо быть осторожным! Если промажешь, если шарик попадет в камень, если камень окажется сухим, если выбьешь искру… подхватятся все туннели, взрывы похоронят людей заживо, облака пламени расплавят маски прямо на лицах. Врукопашную всегда легче. Вот…

_(Встает_из-за_стола_и_подводит_меня_к_каминной_полке._Оружие:_на_массивную_рукоять_насажен_полукруглый_стальной_шар._Из_этого_шара_под_прямым_углом_друг_к_другу_выступают_два_стальных_восьмидюймовых_острия)._

— Видите, почему? Нет места, чтобы замахнуться. Быстро, в глаз или по макушке.

_(Он_демонстрирует_быстрый_удар)._

— Сам придумал, модернизировал вариант наших прапрадедушек из Вердена, да? Знаете про Верден? «Оn ne passй pas!» Они не пройдут!

_(Он_возвращается_к_еде)._

— Развернуться негде, предупреждать никто не предупреждает, и вдруг тебя атакуют — просто возникают перед тобой или хватают из бокового хода, про который ты ни сном ни духом. Все как-то защищались… надевали кольчуги или одежду из грубой кожи… почти всегда они были слишком тяжелыми, удушающими, мокрые кожаные куртки и штаны, неподъемные рубашки с металлическими заклепками. Пытаешься драться, но уже обессилел, люди срывали маски, задыхались, глотали отравленный воздух. Многие умирали до того момента, как их выносили на поверхность.

Я пользовался наголенниками, защитой здесь _(показывает_на_предплечья)_ и перчатками. Кожа с кольчужным покрытием, легко снимать, когда не в бою. Сам их придумал. У нас не было американской боевой формы, зато имелись ваши болотные сапоги, высокие» непромокаемые, с включениями непрокусываемых волокон. Они нам пригодились.

Тем летом вода очень сильно поднялась, лили дожди, и Сена бурлила не на шутку. Сырость была всюду. Появлялась гниль между пальцев рук и ног, гниль с паху. Мы постоянно ходили по лодыжку в воде, иногда по колено или по пояс. Иногда идешь, или ползешь — временами мы ползли по локоть в вонючей жиже… и вдруг земля под тобой просто рушится. Летишь в воду головой вниз, в одну из этих дыр, которых нет на карте. У тебя всего пара секунд, чтобы вынырнуть, прежде чем маска заполнится водой. Ты брыкаешься, бьешься, товарищи тебя хватают и быстро вытаскивают. Утонуть мы боялись меньше всего. Люди разбрызгивали воду, пытаясь удержаться на поверхности в своей тяжелой броне, как вдруг у них вылезали из орбит глаза, слышался придушенный крик. Иногда даже можно было ощутить момент нападения: хруст или звук разрывающейся плоти. И через секунду ты уже валишься на спину, а несчастный сукин сын — на тебя. Если на нем не было болотных сапог… он уже без ноги, без целой ноги, если он полз и упал лицом вниз… некоторые лишались и лица.

Тогда мы отступали к оборонительному рубежу и ждали «кусто», аквалангистов, специально обученных для работы и боя именно в таких затопленных туннелях. Они имели при себе только фонарик, противоакульный костюм, если повезет его достать… и воздух — в лучшем случае часа на два. Им полагалось прицепляться к страховочному тросу, но они обычно отказывались. Тросы частенько запутывались и тормозили движения аквалангиста. У этих мужчин и женщин был всего один шанс выжить из двадцати, самое низкое соотношение по всей армии, и мне плевать, что говорят другие.[93 - Смертность среди союзнических войск до сих пор служит предметом горячих споров.] Разве удивительно, что они автоматически получали орден Почетного легиона?

И ради чего все? Пятнадцать тысяч убитых и пропавши без вести. Не только «кусто», все мы. Пятнадцать тысяч душ всего за три месяца. Пятнадцать тысяч, когда война сворачивалась по всему миру. «Вперед! Вперед! В бой! В бой!» Нельзя так. Сколько понадобилось англичанам, чтоб очистить Лондон? Пять лет, три после официального окончания войны, да? Они продвигались медленно и осторожно, по одному сектору за раз, низкая скорость, низкое напряжение, низкая смертность. Медленно и осторожно, как в большинстве крупных городов. А мы что? Как сказал тот английский генерал? «Мертвых героев с нас хватит до скончания веков…»

«Герои»… вот кем мы были, вот кого хотели видеть наши руководители, вот что казалось необходимым нашему народу. После всего, что случилось, не только в этой войне, но и в стольких прежних войнах… Алжир, Индокитай, нацисты… вы понимаете, о чем я… чувствуете скорбь и жалость? Мы понимали то, что американский президент сказал о «возвращении уверенности», мы понимали — как никто другой. Французы нуждались в героях, чтобы восстановить свою гордость.

Оссуарий, каменоломня Порт-Махон, госпиталь… наш звездный миг… Госпиталь. Нацисты построили его для психбольных, так гласит легенда, чтобы доводить их до голодной смерти за бетонными стенами. Во время нашей войны там устроили лазарет для недавно укушенных. Позже, когда начали восставать все новые и новые мертвецы, а человечество угасало, как электричество в лампах, зараженных стали бросать в подвалы. Передовой отряд взломал стену, не представляя, что их ждет с той стороны. Они могли отойти, взорвать туннель, снова запечатать выход… Одна группа против трех сотен зомби. Одна группа с моим младшим братом во главе. Его голос — последнее, что мы слышали, прежде чем их рация замолчала навсегда. Его последние слова: «Оn nе passй pas!»


Денвер, Колорадо

В Парке Победы стоит великолепная погода для пикника. За эту весну не зарегистрировано ни единого случая заражения, и это еще один прекрасный повод устроить праздник. Тод Вайнио стоит в дальней части поля и ждет высоко летящего мяча, которого, по его словам, «ни за что не будет». Возможно, он прав. Никто, кажется, не возражает, что я стою с ним рядом.

— Это называли «дорогой в Нью-Йорк», и дорога выдалась очень-очень длинной. У нас было три группы войск: Северная, Центральная и Южная. По общей стратегии мы наступали единым фронтом по Великим равнинам, по Среднему Западу, потом останавливались у Аппалачей, с флангов чистили север и юг, выходили на Мэн и Флориду, дальше шерстили побережье и объединялись с частями Центральной группы, которые продирались через горы. Заняло это три года.

— Почему так долго?

— Приятель, представь: пехота, местность, погода, противник, тактика боя… Согласно тактическому плану, мы наступали двумя неразрывными линиями, одна за другой, растянувшимися от Канады до Астлана… Нет, до Мексики, Астлана тогда еще не было в планах. Знаете, как пожарные и кто-то там еще проверяют поле на обломки, когда падает самолет? Они становятся в ряд и идут очень медленно, чтобы не пропустить ни единого клочка земли. Так и мы не пропустили ни единого чертового дюйма между Скалистыми горами и Атлантическим океаном. Едва заметив Зака, в группе или поодиночке, подразделение АСО останавливается…

— АСО?

— Подразделение адекватного силового отклика. Вся армейская группа не может останавливаться из-за одного или двух зомби. Многие из старых упырей, тех, что заразились в самом начале войны, выглядели довольно паршиво — сморщенные, с почти голым черепом, с торчащими сквозь мясо костями. Некоторые уже не стояли на ногах, и вот с такими держи ухо востро. Они подползали или просто барахтались в грязи лицом вниз. Останавливалась группа, взвод, даже рота, смотря сколько зомби повстречалось, сколько надо человек, чтобы их прикончить и санировать поле боя. Дыру, которую оставляет подразделение АСО в линии обороны, затыкают равноценной группой из второго ряда, идущего в полутора километрах позади. Поэтому целостность первого ряда никогда не нарушается. Так и прыгали всю дорогу. Туда-сюда. Это работало, сомнений нет… но, черт побери, сколько же времени мы угрохали. Ночью тоже притормаживали. Как только скрывалось солнце, как бы уверенно ты себя ни чувствовал и какой бы безопасной ни казалась местность, лавочку прикрывали до следующего утра.

И потом — туман. Я даже не знал, что он может быть таким густым далеко от моря. Всегда хотел расспросить по этому поводу климатологов или еще кого-нибудь. Затыкался весь фронт, иногда на несколько дней. Мы просто сидели в нулевой видимости. Время от времени лаяли собаки из отрядов «К» или человек кричал: «Контакт!». Доносился стон, следом появлялись фигуры. Довольно тяжело просто стоять и ждать их. Я как-то смотрел документальный фильм[94 - «Львиный рев», снятый «Форман Филмз» по заказу «Би-би-си».] на «Би-би-си» про то, как британская армия не имела возможности останавливаться, потому что в Соединенном Королевстве очень туманно. Там была сцена, где камеры запечатлели настоящий бой. Только вспышки выстрелов и неясные силуэты, падающие на землю. Им даже леденящий душу саундтрек был не особо нужен.[95 - Инструментальная кавер версия на песню «How Soon Is Now?», написанную Моррисси и Джоном Марром и записанная их группой «Смите».] У меня от одного видеоряда мурашки по коже бегали.

Еще нам приходилось придерживать коней из-за других стран, Мексики и Канады. Ни у одной армии не хватало рабочей силы, чтобы освободить их территории целиком. Мы договорились, что они будут обеспечивать чистоту наших границ, пока мы будем наводить порядок в доме. Как только в США станет безопасно, дадим им все, что попросят. Тогда начали образовываться многонациональные войска США, но я ушел из армии задолго до тех лет. Для меня это всегда была жуткая нервотрепка: то ждешь, то догоняешь, крадешься по пересеченной местности или по застроенным территориям. О, если хотите поговорить о преградах, нас тормозивших, давайте вспомним о боях в городе.

Мы всегда окружали целевой район. Устанавливали полупостоянную линию обороны, проводили разведку с помощью спутников и собак-нюхачей, делали все, чтобы выманить Зака, и заходили в город только тогда, когда были уверены, что больше ни один мертвяк к нам не выйдет. Разумно, безопасно и относительно легко. Да, конечно!

Насчет окружения. Кто-нибудь скажет мне, где начинается этот самый район? Города перестали быть городами, понимаете, они разрослись в беспорядочно разбросанные пригороды. Миссис Руис, одна из наших врачей, называла это «точечной застройкой». До войны она занималась недвижимостью и знала, что самые лакомые кусочки собственности находились обычно между двумя городами. Дурацкие «точечные застройки»… мы вскоре возненавидели этот термин. Приходилось зачищать один пригородный квартал за другим, прежде чем задумываться об установлении карантинной границы. Закусочные, торговые центры, бесконечные километры дешевых одинаковых домов…

Даже зимой — никакой безопасности и комфорта. Я был в Северной группе войск. Вначале думал, что хорошо устроился. Шесть месяцев в году не увижу не единого целого упыря, даже восемь месяцев, учитывая погоду во время войны. Я думал: эй, как только упадет температура, мы будем мало чем отличаться от мусорщиков! Нашел, пустил в ход лобо, пометил место для погребения после того, как растает земля, нет проблем. Но я сам заслуживал удара лоб за то, что подумал, будто нашим единственным врагом был Зак.

Были квислинги, приспособившиеся к зимним условиям. Ими занимались реабилитационные команды. Они изо всех сил старались попасть дротиком в каждого встреченного квислинга, скрутить его и отправить в клинику. Тогда мы еще думали, что квислингов можно вернуть обществу.

Дикари представляли гораздо большую опасность. Многие из них уже выросли, стали тинэйджерами, а то и совершенно взрослыми. Они были быстрыми, умными, и если предпочитали драться, а не убегать, то вполне могли испортить нам день. Конечно, реабилитаторы всегда пытались усыпить их дротиком, и, конечно же, у них никогда ничего не получалось. Когда девяностокилограммовый бык несется с намерением оторвать тебе голову, парочка зарядов транквилизатора его не остановит, пока он не достигнет цели. Многим реабилитаторам сильно доставалось, некоторых приходилось отправлять домой в мешках. Пришлось многозвездным шишкам вмешаться и назначить им охрану из пехоты. Если дикаря не останавливал дротик, от нас ему было никуда не деться. Никто не визжит громче дикаря, которому в живот разрядили очередь ПАЙ. Придурки-реабилитаторы сильно заморачивались по этому поводу. Они все были добровольцами, все считали, что человеческая жизнь — любая — стоит того, чтобы попытаться ее спасти. Думаю, сейчас история на их стороне… знаете, когда видишь всех этих людей, которых они сумели реабилитировать, тех, которых мы бы прикончили на месте. Будь у них достаточно ресурсов, они сделали то же самое для животных.

Черт, больше всего меня пугали дикие стаи. Я говорю не только о собаках. С собаками еще знаешь, как иметь дело. Собаки всегда предупреждают о нападении. Я говорю о «мухах»[96 - «Д-львы» (дикие львы, «F-lions») произносили как «мухи» («flies»), потому что их стремительные атаки напоминали полет.] — Д-львах, страшных кошках. Наполовину пумы, наполовину саблезубые тигры гребаного ледникового периода. Да, или пумы, некоторые и вправду были похожи, или мутировавшее потомство домашних кошек, которое выживало только за счет паршивого характера. Говорят, на севере они становились крупнее — какой-то там закон природы или эволюции.[97 - На данный момент выполнение правила Бергмана во время войны не подкреплено научными фактами.] Я не силен в экологии, смотрел до войны пару передач про природу. Болтают, будто это все потому, что крысы стали как коровы, быстрые и достаточно умные, чтобы убежать от Зака, питались трупами и разводились миллионами в лесах и руинах. Крысы стали очень крутыми, и тот, кто на них охотится, должен быть в сто раз круче. Вот и получился Д-лев, в несколько раз больше довоенной кошки, зубы, когти и смертельная жажда теплой крови.

— Наверное, они представляли опасность для собак-нюхачей.

— Шутите? Псам это безумно нравилось, даже мелким таксам, они снова чувствовали себя собаками. Я говорю о людях, на которых вдруг что-то сваливалось с ветки или крыши. Они не нападали, как псы, не торопились, выжидали, пока вы подойдете слишком близко.

Возле Миннеаполиса моя команда зачищала какую-то забегаловку. Я вошел через окно, когда на меня из-за прилавка неожиданно набросились три штуки. Гребаные кошки… Они сбили меня с ног, начали рвать руки, лицо. Откуда, по-вашему, у меня это?

_(Показывает_шрам_на_щеке)._

— Думаю, среди потерь в тот день числились только мои шорты. Кроме защищенной от укусов формы мы начали носить бронежилеты, каски… Я так давно не надевал тяжелую броню, что забыл, как в ней неудобно.

— Дикари, то есть одичавшие люди, умели пользоваться огнестрельным оружием?

— Они вообще ничем пользоваться не умели, на то они и дикари. Нет, бронежилеты защищали от нормальных людей. Я не об организованных мятежниках, а об отдельных ПЧЗ. Последний человек на Земле. Мы находили одного-двух в каждом городе, какой-нибудь парень или девчонка, которым удалось выжить. Я читал, что в США их было больше всего в мире, что-то связанное с нашим индивидуализмом или как-то так. Они так давно не видели настоящих людей, первые выстрелы вырывались случайно. Обычно нам удавалось сними договориться. Таких мы называли РК, Робинзон Крузо — вежливое прозвище для тех, кто оказался приятным малым.

ПЧЗ называли тех, кто слишком привык быть королем. Королем чего, не знаю. Наверное, упырей, Квислингов и безумных Д-зверей. Кажется, они считали, что неплохо живут, а тут являемся мы и все портим. Именно так меня зацепили.

Мы санировали чикагский Сирс-тауэр. В Чикаго кошмаров хватило бы на три жизни. Была середина зимы, ветер с озера дул такой, что едва с ног не сбивал, и вдруг мне по башке словно заехали молотом Тора. Пуля из мощного охотничьего ружья. Больше я никогда не жаловался на тяжелую броню. В небоскребе какая-то банда устроила себе маленькое королевство и не собиралась отдавать его за здорово живешь. Один из случаев, когда мы задействовали полный набор: артиллерия, гранаты, пошли в ход и «Брэдли».

После Чикаго военные шишки поняли, что опасность нам грозила не только с одной стороны. Вернулась тяжелая броня, даже летом. Спасибо тебе, Город ветров. В каждом взводе раздали буклеты «Пирамида угроз».

Угрозы классифицировали по вероятности, а не по смертельности. Мертвяки — внизу списка, перед ними Д-звери, дикари, квислинги и, наконец, ПЧЗ. Я знаю многих парней из Южной группы войск, которые любят покричать, что им якобы пришлось гораздо тяжелее, потому как у нас о Заке позаботилась зима. Да, конечно, зато прибавилась другая головная боль: сама зима!

Что там говорят о среднем падении температур? Десять градусов, кое-где пятнадцать?[98 - Официально синоптическая ситуация военного времени еще не определена.] Ага, нам было очень легко бродить по задницу в сером снегу, знать, что на каждый пяток Заков, которым раскроил череп, растает по крайней мере столько же живых при первой же оттепели. У ребят на юге хотя бы имелась уверенность, что зачищенная территория останется чистой. Им не приходилось думать о нападении с тыла. А мы зачищали каждый участок не меньше трех раз. Использовали все, от собак-нюхачей до высокотехнологичных наземных радаров. Снова и снова, и это в жесточайшую из зим. И все равно — каждую весну ты знаешь, просто знаешь… будет — «о черт, опять заново». Даже сегодня, несмотря на все зачистки и патрули гражданских добровольцев, весной природа дает нам знать, что хорошая жизнь закончилась.

— Расскажите об освобождении изолированных зон.

— В каждой был тяжелый бой, абсолютно в каждой. Ведь они находились под осадой сотен, даже тысяч мертвяков. Люди отсиживались в двойной крепости, Комерика и Форд-филд, окруженные рвом — так мы это называли — из не меньше чем миллиона упырей. Мы устроили трехдневное побоище, на фоне которого Хоуп выглядел мелкой стычкой. Тогда мне в единственный раз показалось, что нас затопит. Выросла такая гора трупов, что я решил, что нас буквально похоронит под наплывом тел. Такие сражения выжимают досуха тело и душу. Хочется только спать, ничего больше. Ни есть, ни помыться, ни даже потрахаться. Только бы найти теплое и сухое местечко, закрыть глаза и забыть обо всем.

— Как реагировали освобожденные?

— По-разному. В военных зонах довольно сдержанно. Уйма официальных церемоний, поднятие и опускание флагов, «Освобождаю вас, сэр! — Я освобожден, сэр» и другая чушь. Некоторые начинали выяснять, кто круче. «Мы не нуждались в спасении» и так далее. Я понимаю. Каждому солдату хочется лететь на помощь, а не сидеть в осаде. Конечно, вы не нуждались в спасении, приятель.

Иногда так и было. Как с ребятами у Омахи. Они были стратегическим центром воздушных перевозок, регулярные рейсы почти каждый час. В сущности, там жили получше нас: свежая еда, горячий душ, мягкая постель. Нам почти казалось, что не мы спасаем, а нас. С другой стороны, были моряки в Рок-айленд. Эти ни за что бы не сознались, как им хреново приходилось, ну и ладно. После всего, что они вынесли, мы могли им позволить хотя бы выпендриться. Никогда не встречал никого из них лично, люди рассказывали.

— А гражданские зоны?

— Совершенно другая история. Мы взлетали до небес! Нам хлопали и свистели. Именно так себе и представляешь войну, как в старых черно-белых фильмах, где солдаты входят в Париж и все в таком духе. Мы были рок-звездами. Я столько раз… м-да… если отсюда и до Героического Города встретите десяток похожих на меня карапузов… _(Смеется)._

— Но были исключения.

— Да. Может, не всегда, но появлялся-таки один человек, это угрюмое лицо в толпе, который осыпал нас ругательствами. «Какого черта вы так долго?», «Мой муж умер две недели назад!», «Моя мать умерла, так вас и не дождавшись!», «Мы потеряли половину наших людей прошлым летом!», «Где вы были, когда мы в вас нуждались?». Фотографии, лица. Когда мы вошли в Джейнсвилл, штат Висконсин, кто-то поднял фотографию маленькой улыбающейся девочки. Сверху шла надпись: «Лучше поздно, чем никогда?». Его забили свои же. Мы насмотрелись такого дерьма, которое не давало уснуть после пяти суток бодрствования.

Редко, примерно раз в год, мы заходили в зоны, где нам совсем не были рады. В Вэлли-сити, штат Северная Дакота, кричали: «Пошли вы к черту, военные! Вы нас бросили, вы не нам не нужны!»

— Сепаратистская зона?

— О, нет-нет, там нас хотя бы впустили. Мятежники встречали только выстрелами. Я никогда не подходил к ним близко. У командования были особые подразделения для таких дел. Я как-то видел их на дороге, по пути к Блэк-хиллс. В первый раз после перехода через Скалистые горы видел танки. Плохое чувство, я знал, как это все заканчивается.

— Многие говорят о сомнительных способах выживания, которые практиковались в отдельных изолированных зонах.

— Да, и что? Спросите об этом у них самих.

— Вы ничего не видели?

— Нет, и не хочу ничего знать. Мне пытались рассказывать люди, которых мы освободили. У них столько накопилось на душе, они просто хотели снять груз. Знаете, что я им говорил? «Забудьте. Ваша война закончилась». Мне и своих проблем хватало, понимаете?

— А потом? Вы говорили с кем-нибудь из них?

— Да, и много читал о судебных процессах.

— И что вы чувствовали?

— Черт, не знаю. Кто я такой, чтобы судить других? Меня там не было, я не прошел через то, что вынесли они. Этот разговор из серии «а что если». Тогда у меня не было на это времени. Меня ждала работа.

Я знаю, историки любят говорить, что у американской армии самый низкий процент убитых за время наступления. Низкий — по сравнению с другими странами, Китаем и, возможно, русскими. Низкий, если считать только тех убитых, которых прикончил Зак. На той дороге была масса способов уйти в мир иной, и почти две трети из них не значились в пирамиде из буклета.

Хуже всего болезни, такие, которых и существовать уже не должно. Да, нам скармливали таблетки и делали уколы, мы хорошо ели и регулярно проверялись у врача, но вокруг было столько дряни, в земле, воде, каплях дождя, в воздухе, которым мы дышали… Каждый раз, когда мы заходили в город или освобождали зону, хотя бы одного не досчитывались — или умирал, или его забирали на карантин. В Детройте потеряли целый взвод из-за испанки. Тогда командиры реально струхнули, поместили в карантин целый батальон на две недели.

Еще были мины, которые ставили военные, когда бежали на запад. Тогда им казалось, что они поступают очень умно. Насажал мин через каждый километр — и жди, пока Зак подорвется. Единственная проблема — противопехотные мины действуют совсем по-другому. Не взрывают человеческое тело, а оттяпывают ногу или яйца. Для этого они и предназначены. Не убить, а ранить, чтобы армия тратила ценные ресурсы на лечение, а потом отправила калеку домой, дабы он каждый раз напоминал своим гражданским маме и папе, что они поторопились, решив поддержать эту войну. Но у Зака нет дома, нет мамы с папой. Обычные мины дают нам только ораву искалеченных упырей, которые, если уж на то пошло, лишь затрудняют работу. Вам ведь нужны прямостоящие, которых легко увидеть, а не те, что ползают в траве и ждут, чтобы на них наступили — эти сами как мины. Местонахождение большинства мин было неизвестно, многие подразделения, которые ставили их во время отступления, не оставили правильной разметки или потеряли координаты, других уже просто не было в живых и они ничего не могли рассказать. Прибавьте сюда работу чертовых ПЧЗ, ямы-ловушки с заостренными колами и растяжки с картечью для дробовика.

Так я потерял своего друга. В Уол-Марте, в Рочестере, штат Нью-Йорк. Парень родился в Сальвадоре, но вырос в Кали. Слышали когда-нибудь о ребятах из Бойл-Хайтс? Закаченные работяги, которых отправили обратно в Сальвадор, потому что теоретически они были нелегалами. Моего приятеля выкинули как раз перед началом войны. Он прорывался обратно через всю Мексику, в самые черные дни Паники, пешком, вооруженный одним мачете. У него не осталось ни семьи, ни друзей, только новый дом. Парень так любил эту страну. Напомнил мне дедушку, знаете, вся эта история с иммигрантами… А потом он получил в лицо порцию металла двадцатого калибра, которую ему заготовил какой-то ПЧЗ, испустивший дух, наверное, много лет назад. Чертовы мины и ловушки.

Еще были несчастные случаи. Ведь из-за боев ослабло столько зданий. Плюс за ними никто не ухаживал много лет, плюс несколько метров снега. Когда без предупреждения падала крыша, все здание рушилось. Так я потерял еще одного человека, женщину. Она наткнулась на дикаря, он бежал к ней по заброшенному гаражу. Она выстрелила, и все. Не знаю, сколько тонн снега и льда проломило крышу. Она была… мы были… близки, понимаете. И никогда об этом не говорили. Думали, что иначе станем «официальной парой». Наверное, нам казалось, что так будет легче, если с одним из нас что-то случится.

_(Смотрит_на_отбельщиков,_улыбается_жене)._

— Не сработало.

_(Замолкает_на_миг,_глубоко_вздыхает)._

— И изломанная психика. Иногда мы входили в забаррикадированные зоны и находили только обглоданные крысами скелеты. Я говорю не о захваченных зонах, а о тех, которые вымирали из-за голода, болезней или просто ощущения, что дальше жить нет смысла. Однажды мы взломали церковь в Канзасе. Судя по всему, там взрослые сначала убили детей… Паренек в нашем взводе, из амишей, читал записку каждого самоубийцы, заучивал ее наизусть, потом оставлял на своем теле маленький порез, крохотная царапина «на память». Чокнутый сукин сын был изрезан от шеи до пяток. Когда об этом узнал лейтенант… бойца тут же выперли по восьмому параграфу.[99 - Увольнение с поенной службы в связи с профессиональной или психологической непригодностью, психическими отклонениями и т. п. на основании раздела VI11 армейского устава 615–360. (Англо-русский лингвос-трановедческий словарь «Американа-Н».) — Примеч. пер.]

Больше всего по восьмому параграфу вылетало на последних этапах войны. Не из-за стресса, понимаете, а из-за его недостатка. Мы все знали, что скоро конец. Наверное, многим, кто так долго сдерживался, внутренний голос однажды говорил: «Эй, приятель, расслабься, теперь уже все хорошо».

Я знал одного парня, здоровенного бронтозавра, до войны он занимался профессиональной борьбой. Мы шли по шоссе рядом с Пуласки, штат Нью-Йорк, когда ветер донес запах из раскуроченной фуры. Она везла бутылки с туалетной водой, ничего особенного, дешевый аромат из стрипмолла. Он застыл и начал гоготать как ребенок. Не мог остановиться. Это был монстр, который завалил двух чудовищь, великан который как-то схватил упыря и размахивал им как палкой в рукопашной схватке. Нам пришлось вчетвером тащить его на носилках. Мы решили, что тот запах напомнил ему о ком-то. Но так и не узнали, о ком.

Еще один мужик, совершенно обычный, за сорок, лысеющий, с намечающимся брюшком, какое только можно было отрастить в те дни, с лицом довоенного торгаша, страдающего изжогой. Мы находились в Хаммонде, штат Индиана, искали оружие для штурма Чикаго. Он приметил дом в конце пустой улицы, совсем нетронутый, не считая заколоченных окон и выломанной двери. Странно улыбнулся… Нам следовало догадаться, в чем дело, прежде чем он вышел из строя, прежде чем мы услышали выстрел. Мужик сидел в гостиной, в потертом старом кресле. Винтовка была зажала у него между ног, он все так же улыбался. Я посмотрел фотографии на каминной полке. Это был его дом.

Это крайние случаи, тут даже я понимал, что у человек поехала крыша. Про остальных никогда бы не подумал. Мен больше интересовало, кто остался в здравом уме, а не кт чокнулся. Странно, да?

Как-то в Портленде, штат Мэн… Мы торчали в Диринг-Оукс-парк, сторожили груду выбеленных костей, которые лежали там со времен Паники. Двое рядовых взяли по черепу и начали разыгрывать сценку из «Там, где будем свободны я и ты». Как малые дети. Я узнал ее только потому, что у моего старшего брата была пластинка, ее слушали еще до меня. Некоторым из рядовых постарше, из «поколения Икс», очень понравилось. Собралась небольшая толпа, все смеялись и свистели, глядя на два черепа. «Привет-привет, я ребенок. А я кто, по-твоему, батон хлеба?» А когда сценка закончилась, все непроизвольно затянули песенку: «Я вижу страну…»,[100 - Строка из детской песенки «Free to Be? You and Me»: «There'sa land that I see…» — Примеч. пер.] подыгрывая себе набедренных костях скелетов, словно на чертовых банджо. Я посмотрел поверх людей на одного из наших психиатров. Никогда не мог произнести его имя, доктор Чандра-как-то-там.[101 - Майор Тед Чандрасекар.] Я вопросительно посмотрел ему в глаза: дескать, док, они все свихнулись, да? Он, наверное, догадался, о чем я, потому что улыбнулся в ответ и покачал головой. Тогда мне и вправду стало жутко. Если те, кто ведут себя как чокнутые, таковыми не являются, тогда как узнать рехнувшихся по-настоящему?

Командир нашего взвода… вы, должно быть, ее знаете. Она участвовала в «Битве пяти колледжей». Помните, высокая амазонка с ножом, та, что пела песню? Она выглядела совсем по-другому, чем в фильме. От округлостей не осталось и следа, длинные густые черные волосы сменила короткая стрижка. Она была хорошим командиром. Сержант Авалон. Однажды на поле мы нашли черепаху. Тогда черепахи были что единороги — днем с огнем не сыщешь. У Авалон появилось такое выражение лица… не знаю, как у ребенка, что ли. Сержант улыбнулась. Она никогда не улыбалась. Я услышал, как Авалон шепчет черепахе какую-то чепуху: «Митакуеоя-син». Позже я узнал, что на языке индейцев лакота это значит: «мой единственный родственник». Я даже не догадывался, что она наполовину сиу. Авалон вообще никогда и ничего о себе не говорила. И вдруг, как призрак, явился доктор Чандра, положил ей руку на плечо и тихо сказал: «Пойдем, сержант, выпьем кофе».

Как раз в тот день умер президент. Наверное, и ему внутренний голос прошептал: «Эй, приятель, расслабься, теперь уже все хорошо». Я знаю, многим не особо нравился вице-президент, потому что он никак не мог заменить Большого Парня. Я ему всерьез сочувствовал, так как и сам оказался в схожем положении. После ухода Авалон я стал командиром взвода.

Не важно, что война почти кончилась. Впереди еще столько боев, столько хороших людей, которым придется сказать «прощай». Когда мы дошли до Йонкерса, из стариков, начинавших в Хоуп, остался я один. Не знаю, что я чувствовал, проходя мимо ржавеющих обломков, брошенных танков, разломанных журналистских фургонов, человеческих останков. По-моему, вообще мало что чувствовал. Слишком много заботу командира взвода, слишком много лиц, о которых надо заботиться. Я ощутил, как доктор Чандра буравит меня взглядом. Но он не подходил, не давал понять, что есть какие-то проблемы. Погрузившись на баржу с берега Гудзона, мы встретились взглядами. Он только улыбнулся и покачал головой. Я справился.




ПРОЩАНИЕ



Берлингтон, штат Вермонт

Пошел снег. Отморозок неохотно поворачивает к дому.

— Слышали когда-нибудь о Клементе Эттли? Конечно нет, с чего бы? Неудачник, третьесортная бездарность, который просочился на страницы исторических трудов только благодаря тому, что сместил Уинстона Черчилля после официального конца Второй мировой войны. В Европе война закончилась, британцы и так достаточно настрадались, но Черчилль желал помочь США в Японии, говорил, что дело надо довести до конца. И посмотрите, что случилось со Старым Львом. Нам не хотелось, чтобы то же самое произошло с нашей администрацией. Вот почему мы решили объявить о победе сразу же после того, как в континентальных США стало безопасно.

Все знали, что на самом деле война не окончена. Нам еще надо помочь союзникам, очистить от живых мертвецов огромные территории по всему миру. Предстояло еще столько работы, но поскольку в родной стране воцарился порядок, мы решили дать людям шанс вернуться домой. Вот когда создали многонациональные войска. Нас приятно удивило количество добровольцев, которые записались в первую же неделю. Некоторым пришлось даже отказать, зачислить в резерв или отправить с молодыми, которые опоздали на поезд по Америке. Я знаю, меня много ругали за то, что устроил MB вместо всеамериканского крестового похода, но мне плевать. Америка — честная страна, ее народ достоин справедливой сделки, а когда сделка выполнена, вы жмете им руки, платите деньги и отпускаете тех, кто желает вернуться к нормальной жизни.

Возможно, из-за этого заокеанские кампании проходи ли чуть медленнее. Наши союзники вновь встали на ноги но у нас до сих пор осталась пара «белых» зон: горные цепи острова на линии снегов, дно океана и еще Исландия… Исландии будет нелегко. Если бы иваны позволили нам помочь в Сибири, но… иван есть иван. И у нас до сих пор регистрируют нападения прямо здесь, дома, каждую или почти каждую весну, обычно возле озер или на пляжах. Слав богу, количество случаев уменьшается, но это не значит, что люди могут забыть об осторожности. Мы все еще не выбрались из этой войны, и пока не смоем, не сотрем или, если надо, не выжжем их с лица Земли, каждый должен вносит свой вклад и делать свое дело. Хорошо бы именно такой урок вынесли люди из всей этой трагедии. Мы угодили в яму вместе, так что вносите вклад и делайте свое дело.

_(Мы_останавливаемся_у_старого_дуба._Мой_собеседник_осматривает_его_сверху_донизу,_легонько_постукивает_тростью_по_стволу._Потом_обращается_к_дереву):_

— Молодец, хорошо справляешься.


Хужир, остров Олхон, озеро Байкал, Священная Российская империя

Разговор прерывает медсестра, она пришла проверить, выпила ли Мария Жуганова витамины для беременных. Мария на четвертом месяце. Это будет ее восьмой ребенок.

— Я жалею только о том, что не смогла остаться в армии и освободить наши бывшие республики. Мы очистили Родину-Мать от восставшей из могил мерзости, настало время перенести военные действия за границы страны. Жаль, что меня там не было в тот день, когда Белоруссия официально вновь вошла в состав империи. Говорят, скоро очередь Украины, а потом… кто знает. Мне бы хотелось во всем этом участвовать, но у меня другой долг… _(Осторожно_поглаживает_живот)._

— Не знаю, сколько таких клиник по всей родине. Наверняка недостаточно. Нас так мало, молодых женщин, способных к деторождению, кто не стал жертвой наркотиков, СПИДа или восставшей мрази. Наш правитель сказал, что сейчас величайшее оружие русской женщины — это ее утроба. Если подобное означает, что я не буду знать отцов своих детей или…

_(Она_на_миг_опускает_глаза)._

— …или самих детей, то так тому и быть. Я служу родине, служу всем сердцем.

_(Она_ловит_мой_взгляд)._

— Вы удивляетесь тому, как такое существование соотносится с нашим новым фундаменталистским строем? Никак. Все эти религиозные догмы — для масс. Дайте им опиум, и пусть успокоятся. Вряд ли кто-нибудь из руководства или даже церкви действительно верит в то, что проповедует. Только один человек, старый отец Рыжков верил, пока его не сослали подальше. Он больше ничего не мог предложить, в отличие от меня. Я рожу для родины еще хотя бы пару детей. Вот почему со мной так хорошо обращаются и не затыкают рот.

_(Мария_кидает_взгляд_на_полупрозрачное_зеркало_за_моей_спиной)._

— Что со мной сделают? Когда я перестану приносить пользу, мне будет больше лет, чем выпадает прожить средней женщине.

_(Показывает_зеркалу_средний_палец)._

— Они хотят, чтобы вы все это услышали. Вот почему вас пустили в нашу страну, позволили записывать интервью, задавать вопросы. Вас ведь тоже используют, понимаете? Ваша задача — рассказать вашему миру о нашем, показать, что случится со всяким, кто вздумаете нами шутки шутить. Война вернула нас к истокам, напомнила, что значит быть русским. Мы снова сильные, нас снова боятся, а для русских это значит только одно: мы снова в безопасности! В первый раз почти за сто лет мы можем согреться в оградительном кулаке Цезаря, и я уверена: вы знаете, как по-русски будет «Цезарь».


Бриджтаун, Барбадос, Вест-Индская Федерация

Бар почти опустел. Большая часть клиентов отправлена домой своим ходом или унесена полицией. Последние ночные служащие убирают сломанные стулья и разбитые стаканы, вытирают лужи крови с пола. В уголке какой-то южноамериканец очень душевно и очень пьяно напевает «Асимбонагу» Джонни Клега в интерпретации военного времени. Т. Шон Коллинз рассеянно мурлычет себе под нос пару куплетов, потом опрокидывает стопку рома и делает официанту знак принести еще.

— Я помешан на убийстве, лучше сказать не могу. Вы, наверное, думаете, что теоретически все не так. Они ведь уже мертвые, значит, я на самом деле не убиваю. Чушь собачья: это убийство, и это адреналин. Конечно, я могу по-всякому обзывать довоенных наемников, ветеранов Вьетнама и Ангелов Ада, но сейчас немногим отличаюсь от них, от победителей джунглей, которые так и не вернулись домой, даже будучи дома, или от хреновых бойцов Второй мировой, которые отдавали свои «мустанги» за наркоту. Ты живешь в таком напряжении, что все остальное кажется смертью.

Я пытался вписаться, остепениться, завести друзей, найти работу и сделать что-то для восстановления Америки, но не мог думать ни о чем, кроме убийства. Я начал изучать шеи людей, их головы. Думал: «Гм, у этого парня наверняка крупная лобная кость, надо стрелять в глаз». Или: «Хороший удар по затылку мигом уложит эту цыпу». Я видел выступление нового президента, Отморозка — Иисусе, кто я, черт возьми, сам такой, чтобы называть отморозками других? — и перебрал в уме не меньше пятидесяти способов его прикончить.

Вот тогда пришлось завязать, не только ради себя, но и ради окружающих. Я знал, что однажды переступлю черту, напьюсь, ввяжусь в драку и потеряю контроль. Знал: если начну, то не смогу остановиться, поэтому сказал всем «пока» и присоединился к имписи. Название, кстати, как у южноафриканских войск специального назначения… «Имписи» на языке зулусов означает «гиена», зверь, избавляющий от трупов.

Это частное подразделение, никаких правил, никакой бюрократии, поэтому я и предпочел их регулярным многонациональным войскам. Мы сами выбираем себе часы работы и оружие.

_(Кивает_на_нечто,_похожее_на_заостренное_стальное_весло,_лежащее_рядом)._

— Поувенуа — достался от маорийского брата, который играл за «Олл Блэкс» до войны. Сукины дети эти маори. Тот бой у Холма Одного Дерева, пять сотен маори против половины мертвяков Окленда. Поувенуа тяжела в обращении, даже если она из стали, а не из дерева. Но это еще одна прерогатива солдата удачи. Кто сейчас получает адреналин, нажимая на спуск? Нет, должно быть трудно, опасно, и чем больше упырей, тем лучше. Конечно, рано или поздно они закончатся. И тогда…

_(На_«Имфинго»_звучит_колокол,_сигнал_отплытия)._

— Пора в путь.

_(Т._Шон_делает_знак_официанту,_потом_кладет_несколько_серебряных_рандов_на_стол)._

— Я до сих пор надеюсь. Это может показаться безумием, но наперед никогда не знаешь. Вот почему я откладываю большую часть заработков, а не отдаю их принимающей стране и не выкидываю Бог знает на что. Наверное, когда-нибудь я наконец-то завяжу. Канадский брат, Маки Макдональд, сразу после зачистки Баффиновой Земли решил, что с него хватит. Говорят, он сейчас в Греции, в монастыре вроде бы. Все может случиться. Вдруг впереди меня еще ждет настоящая жизнь. Эй, мечтать же не вредно? Конечно, если этого не произойдет, если однажды Зак исчезнет, а пристрастие к убийству останется…

_(Он_встает,_вешает_на_плечо_оружие)._

— Тогда последний череп, который я проломлю, возможно, будет моим собственным.


Заповедник Песчаные озера, провинция Манитоба, Канада

Джессика Хендрикс сгружает последний на сегодня «улов» на салазки. Пятнадцать тел и гора конечностей.

— Я стараюсь не злиться, не сетовать на несправедливость. Я хотела бы понять. Однажды я встретила бывшего иранского пилота, который путешествовал по Канаде, присматривая местечко, где можно осесть. По его словам, из всех людей, которых он знал, только американцы никак не могут смириться с тем, что с хорошими людьми случается плохое. Возможно, он прав. На прошлой неделе я слушала радио и попала на _(имя_вырезано_по_соображениям_охраны_авторских_прав)._ Обычный его эфир — грубые шутки, оскорбления, подростковая сексуальность. Помню, я думала: «Этот человек выжил, а мои родители — нет». Нет, не хочу злиться.


Трой, штат Монтана, США

Мы с миссис Миллер стоим, глядя на играющих детей.

— Можете винить политиков, бизнесменов, генералов, машину, но если действительно ищете, кого обвинить, обвиняйте меня. Я — американская система, я машина. Это цена демократии. Мы все отвечаем за совершенные преступления. Я понимаю, отчего Китаю понадобилось столько времени, чтобы принять это, и отчего русские просто послали всех на и вернулись к своей системе, как она у них там сейчас называется. Хорошо, когда можешь сказать: «Эй, не смотри на меня, я не виноват». Нет уж, виноват. Это моя вина, вина моего поколения._(Она_глядит_на_детей)._

— Интересно, что скажут о нас поколения будущие. Наши бабушки и дедушки пережили Депрессию, Вторую мировую войну и вернулись домой, чтобы создать величайший средний класс в человеческой истории. Господь знает: они были далеки от идеала, но очень близко подошли к исполнению американской мечты. Потом пришло поколение наших отцов и все испортило. Бэби-бумеры, «поколение Я». А потом мы. Да, мы остановили зомби, но мы же их и породили. Но все-таки мы разгребли то, что навалили. Возможно, это лучшая эпитафия, на которую стоит надеяться. «Поколение Z: они разгребли то, что навалили».


Чунцин, Китай

Кван Цзиньшу осматривает последнего на сегодня пациента, маленького мальчика с каким-то респираторным заболеванием. Мать боится, что у сына туберкулез. Когда доктор заверяет, что это всего лишь простуда, она расцветает. Женщина провожает нас по пыльной улице со слезами благодарности на глазах.

— Приятно снова видеть детей. Я имею в виду тех, что родились после войны, настоящих детей, которые знают только тот мир, в котором есть живые мертвецы. Они понимают, что нельзя играть поблизости от воды, нельзя ходить в одиночку или после заката весной и летом. Они не знают страха, и это величайший дар, единственный дар, который мы можем им оставить.

Иногда я думаю о той старухе из Нового Дачана, о всех тяжестях, выпавших на долю ее поколения. И вот он я — старик, который видел, как от его страны раз за разом не оставляют камня на камне. И все-таки каждый раз нам удавалось собраться, отстроить заново и обновить государство. И мы сделаем это снова — Китай и весь мир. Я, старый революционер, не верю в загробную жизнь. Но если она есть, представляю, как смеется надо мной, глядя с небес, старый товарищ Гу, когда я говорю со всей искренностью, что «все будет хорошо».


Уэнатчи, штат Вашингтон, США

Джо Мухаммед только что за кончил свой последний шедевр, тридцатисантиметровую статуэтку мужчины, который застыл в неестественной позе и смотрит перед собой безжизненным взглядом.

— Не скажу, что война — хорошее дело. Я не настолько чокнутый, но надо признать, что она сплачивает людей. Мои родители без конца твердили, что им не хватает чувства локтя, которое было в Пакистане. Они никогда не разговаривали с американскими соседями, никогда не приглашали их в гости, едва знали их имена, пока не пришлось жаловаться на слишком громкую музыку или лай собаки. Сейчас мы живем в другом мире. Я не только о соседях или даже стране. В любом уголке мира все прошли через одно и то же. Я плавал на корабле два года назад вокруг островов вдоль линии Пан-Пасифик. Там были люди отовсюду, и они рассказывали почти одинаковые истории, которые отличались только в деталях. Наверняка покажусь оголтелым оптимистом, если скажу, что скоро мы вернемся к «норме», как только наши дети или внуки вырастут в тихом, уютном мире и станут такими же эгоистичными, ограниченными и в целом сволочами по отношению друг к другу, как когда-то их отцы. Но разве то, что мы пережили, может исчезнуть бесследно? Я как-то слышал африканскую поговорку: «Нельзя пересечь реку, не замочившись». Мне бы хотелось в это верить.

Не поймите меня неправильно. Я скучаю по старому миру, обычно по вещам, которые у меня были или которые я мог когда-нибудь получить. На прошлой неделе мы устроили мальчишник для одного молодого парня из нашего квартала. Одолжили единственный работающий DVD-плеер и несколько довоенных дисков с порнушкой. Там была сцена, где Ласти Кэньон отдается трем парням на крыше жемчужно-серого BMW-Z4, а я, глядя на это, думал: «Вау, таких машин явно уже больше не делают».


Таос, штат Нью-Мексико, США

Бифштексы почти готовы. Артур Синклер переворачивает кусочки, смакуя дым.

— Из всех занятий мне больше всего понравилось быть «монетным колом». Когда президент попросила меня вернуться в правительство в качестве председателя Комиссии по ценным бумагам, я едва ее не расцеловал. Наверняка я получил эту работу только потому, что за нее больше никто не хотел браться. Впереди столько проблем, еще столько людей в стране живут «в каменном веке». Заставить их отойти от бартера и вновь довериться американскому доллару… ох, как непросто. Кубинский песо до сих пор в королях, многие из самых богатых граждан имеют счета в Гаване.

Одной попытки решить дилемму счетов излишков достаточно для любой администрации. После войны столько народа собирало наличные в брошенных подвалах, домах, у мертвецов. Как отличить этих мародеров от обычных людей, которые на самом деле хранили свои честно заработанные баксы, особенно если записей о собственности осталось не больше, чем бензина? Вот почему «монетный коп» — самая важная из всех моих профессий. Мы ловим негодяев, которые не дают поднять на ноги американскую экономику. Не только грошовых мародеров, но и крупную рыбу, мерзавцев, которые пытаются скупить дома, пока выжившие не успели заявить о своих правах, или проталкивают законы об отмене регулирования продуктов и других предметов первой необходимости… а еще ту сволочь, Брекинриджа Скотта, да, короля фаланкса, который до сих пор прячется как крыса в своем мерзком антарктическом логове. Он пока не знает, но мы договорились с Иванами, чтобы ему не продлевали аренду. Его очень многие ждут дома, особенно Внутренняя налоговая служба.

_(Улыбается_и_потирает_руки)._

— Уверенность — топливо, на котором работает машина капитализма. Наша экономика существует до тех пор, пока люди в нее верят. Как сказал Франклин Делано Рузвельт: «Единственное, чего нам стоит бояться, это сам страх». Эту фразу написал для него мой отец. По крайней мере он так говорил.

Мы уже начинаем подниматься, медленно, но уверенно. Каждый день открывается еще пара счетов в американских банках, регистрируется еше пара частных предпринимателей, поднимается еще на пару отметок индекс Доу. Как с погодой. Каждый год лето становится чуть дольше, небо чуть светлее. Все будет хорошо. Надо только подождать.

_(Вытаскивает_изо_льда_две_коричневые_бутылки)._

— Будете рутбир?


Киото, Япония

Это исторический день для Охранного общества. Его наконец-то признали независимым подразделением японских сил самообороны. Теперь основная задача Общества — учить простых японцев защищаться от живых мертвецов. Также в их обязанности входит обучение бою с оружием и без у неяпонских организаций и помощь во внедрении этих техник по всему миру. Общество выступает против огнестрельного оружия и за международное сотрудничество, чем уже заслужило популярность и привлекло к себе внимание журналистов и высокопоставленных лиц почти всех стран MB.

Томонага Идзиро стоит во главе делегации принимающей стороны, улыбается и кланяется, приветствуя парад гостей. Кондо Тацуми тоже улыбается, глядя на своего учителя с другой стороны зала.

— Знаете, я на самом деле не верю во всю эту духовную чушь. По мне, так Томонага всего лишь выживший из ума старый хибакуся, но он положил начало удивительному делу, реализация которого будет иметь огромное значение для будущего Японии. Его поколение хотело править миром, а мое согласилось позволить миру, я имею в виду вашу страну, править нами. Оба пути едва не привели к уничтожению нашей родины. Должен быть лучший путь, средний, где мы берем на себя ответственность за собственную защиту, но не так активно, чтобы вызвать гнев и ненависть других стран. Не могу сказать, правилен ли этот путь, будущее слишком туманно. Но я последую за сэнсэем Томонага по этому пути, я и многие другие, кто присоединился к нему сегодня. Только боги знают, что ждет нас в конце пути.


Арма, Ирландия

Филипп Адлер допивает и встает, собираясь уходить.

— Мы потеряли много больше, чем просто людей, когда бросили их на милость мертвецов. Вот и все, что я хотел сказать.


Тель-Авив, Израиль

Мы покончили с обедом, и Юрген резко выхватывает счет из моих рук.

— Прошу вас, я выбрал ресторан, я и угощаю. Я терпеть не мог эту пищу, думал, что она похожа на блевотину. Мои сотрудники силком притащили меня сюда однажды вечером, эти молодые евреи со своим экзотическим вкусом. «Просто попробуй, старик йекке», — говорили они. Так они меня называли, йекке. «Нервный тип», значит, а еще это официальное определение немецкого еврея. Они были правы и в том, и в другом.

Я попал под программу «Детский транспорт», последний шанс вывести еврейских детей из Германии. Тогда я в последний раз видел свою семью в живых. В маленьком польском городке есть крошечный пруд, куда сбрасывали пепел. Он до сих пор серый, даже полвека спустя.

Говорят, Холокост не пережил никто. Даже тот, кто теоретически остался в живых, был настолько искалечен внутренне, что его прежняя душа и личность исчезли навсегда. Мне хотелось бы думать, что это неправда. Но если и так, тогда эту войну не пережил ни единый человек на Земле.


На борту судна ВМС США «Трейси Боуден»

Майкл Кой облокотился на ограждение палубы и смотрит на горизонт.

— Хотите знать, кто проиграл Мировую войну Z? Киты. Думаю, у них изначально не было особых шансов. Когда же в море вышло несколько миллионов голодных людей и половину мирового флота превратили в рыболовные суда… Тут многого не надо. Всего одна глубинная бомба, сброшенная с вертолета, не очень близко — чтобы оглушить, не причиняя физического вреда. Киты замечали опасность слишком поздно. Взрыв… и все.

Чудовищная потеря, и не надо быть занудой, распространяющим запах пачули, чтобы оценить ее масштабы. Мой отец работал в «Скриппс». Не в клермонтском колледже для девочек, а в океанографическом институте возле Сан-Диего. Вот почему я пошел на флот, вот где я научился любить океан. От калифорнийских серых китов невозможно оторвать глаз. Величественные животные… они вернулись после того, как их едва не довели до вымирания. Киты перестали нас бояться, иногда можно было подплыть поближе и даже погладить. Они могли убить нас в мгновение ока, одним взмахом четырехметрового хвостового плавника, одним движением тридцати-с-чем-то-тонного тела. Первые китобои называли их дьявольскими рыбами — из-за ярости, с которой они дрались, если их тронешь. Киты знали, что мы не собираемся причинять им вред. Они даже позволяли себя гладить или, когда защищали потомство, аккуратно отталкивали. Столько силы, столько возможности для разрушения. Удивительные существа калифорнийские киты, а теперь их нет, как нет ни синих китов, ни полосатиков, ни горбачей и гладких китов. Говорят, кто-то видел нескольких белуг и нарвалов, которые выжили под арктическим льдом, но их, наверное, недостаточно для восстановления вида. Я знаю, есть пара нетронутых стад касаток, но при сегодняшнем уровне загрязнения прогнозы далеко не оптимистические. Даже если мать-природа все-таки даст этим убийцам какую-то отсрочку, приспособит их, как некоторых из динозавров, нежные гиганты исчезли навсегда. Как в том фильме «О Господи», где Всемогущий предлагает Человеку с нуля создать макрель. «Ты не можешь», — говорит он. Да, если какой-нибудь генетический архивариус не добрался до них раньше глубинных бомб, мы не сможем создать калифорнийских китов.

_(Солнце_уходит_за_горизонт._Майкл_вздыхает)._

Поэтому когда в следующий раз кто-то начнет говорить вам, что настоящей потерей в этой войне стала «наша чистота» или «частица нашего гуманизма»…

_(Плюет_в_воду)._

— Пошел ты, приятель. Скажи это китам.


Денвер, штат Колорадо, США

Тод Вайнио провожает меня до поезда, наслаждаясь настоящими кубинскими сигаретами, на сто процентов состоящими из табака, которые я подарил ему на прощанье.

— Да, иногда я срываюсь, на пару минут… или на час. Доктор Чандра, правда, говорит, что это нормально. Он консультирует прямо тут, в министерстве по делам ветеранов. Доктор сказал, что это совершенно здоровое явление, как небольшое землетрясение. Он говорит: приглядывать надо как раз за теми, у кого нет этих мелких толчков.

Для очередного приступа хватит любой малости, какого-нибудь запаха или знакомого голоса. В прошлом месяце за обедом на радио поставили песню… Не думаю, что она о моей войне, наверное, даже пел не американец. Акцент и некоторые слова совсем другие, но припев… «Помоги мне Господь, мне было всего девятнадцать».

_(Звенит_колокол._Люди_начинают_заходить_в_вагоны)._

— Забавно, самое яркое мое воспоминание каким-то об разом превратилось в национальную икону победы.

_(Он_кивает_на_гигантскую_фреску_позади_нас)._

— Это были мы, стоящие на берегу Джерси, глядящие, как восходит солнце над Нью-Йорком. Нам сказали, что сегодня День американской победы. Мы не кричали «ура», не устраивали праздника. Мы были как в тумане. Мир? Что это, черт возьми, значит? Я столько времени боялся, столько времени дрался, убивал и ждал смерти, что начал уже думать, будто проведу так остаток жизни. Я думал, это лишь мечта. Иногда мне так кажется до сих пор, когда я вспоминаю тот день, тот восход над Героическим Городом.



notes


ПРИМЕЧАНИЯ





1


Крестьяне (кит.). — Примеч. пер.




2


Цитата из «Сборника высказываний Мао Цзэдуна», первоначально из документа «Обстановка после победы в войне. Сопротивления японским захватчикам и наш курс" 13 августа 1945 г.




3


Довоенный автомобиль производства Китайской Народной Республики.




4


Институт инфекционных и паразитарных заболеваний филиала первой больницы Чунцинского медицинского университета.




5


Гуокиа Анкван Бу: довоенное министерство государственной безопасности.




6


Шетоу — «голова змеи», человек, незаконно перевозящий «ренше» «ли «человеческих змей», беженцев.




7


Лиудон репкоу — китайское обозначение Неквалифицированных, зачастую бездомных работников.




8


Бао — долг, который навязывали многим беженцам в ходе переселения.




9


Бэд Браун — сленговое название опиума, который производят в афганской провинции Бадахшан.




10


ПСР — посттравматическое стрессовое расстройство.




11


Ходили слухи, что до войны у суданских мужчин, обвиненных супружеской измене, отрезали половые органы, которые затем продавали на мировом черном рынке.




12


Сверхсекретная американская поенная база. — Примеч. пер.




13


«Дети Яссина». Террористическая организация, набирающая в свои ряды детей, названная в честь покойного шейха Яссина. Согласно строгим критериям отбора, мученикам не должно быть больше восемнадцати лет.




14


«Поистине, злейшие из животных у Аллаха — те, которые не веровали, и они не веруют». Из Священного Корана, часть 8, раздел 55.




15


К тому времени израильское правительство завершило операцию "Моисей II", в ходе которой в Израиль перевезены последние из эфиопских "фалаша"




16


Тогда еще не знали, может ли вирус выжить в твердых испражнениях вне человеческого организма.




17


В отличии от основных боевых танков страны, в израильских «Меркава» есть задние люки для размещения воинских отрядов




18


ЦРУ, первоначально Управление стратегических служб, было создано только через шесть месяцев после атаки японцев на Перл-Харбор.




19


До войны правительство США выпустило бесплатную онлайн-игру, «стрелялку» под названием «Американская армия», — как некоторые полагали, дли привлечения новобранцев.




20


Миф. Красные «М&Мя» действительно не выпускали с 1976 по 1985 год, но красный краситель № 2 никогда в их производстве не использовали.




21


Пи-би-эс — Государственная служба телевещания США, Эн-пи-ар — Национальное общественное радио США. — Примеч. пер.




22


План 401(к) — сберегательный план, позволяющий работнику часть зарплаты до уплаты подоходного налога вносить в инвестиционный фонд под управлением работодателя («Менеджмент и экономика труда. Новый англо-русский толковый словарь». Под общ. ред. Сторчевого М.А.). — Примеч. пер.




23


Стиральная машина. — Примеч. пер.




24


«Семнадцать» — русский журнал для девочек-подростков. Название незаконным образом взято у американского издания «17».




25


Национальная футбольная лига. — Примеч. пер.




26


Q — первая буква слова «quater», «четверть». — Примеч. пер.




27


Это, конечно, преувеличение, но довоенные хроники свидетельствуют, что в Йонкерсе количество прессы в соотношении с военными было самым большим за всю историю сражений.




28


В стандартном довоенном 40-миллиметровом заряде содержалось 115 стреловидных пуль.




29


Немецкая версия плана Редекера.




30


Герой американского мультсериала с одноименным названием. Примеч. пер.




31


ОПД — Организация пограничных дорог.




32


В переводе с английского «бедственное положение, несчастье». — "Примеч. пер.




33


Прозвище морского пехотинца (от кожаных воротников морской формы 1775–1875). — Примеч. пер.




34


"Медведь" — прозвище руководителя программы по обеспечению городской безопасности во время Первой войны в Персидском заливе.




35


Квислинг, Видкун Абрахам Лауриц Йонссон. Объявлен нацистами президентом Норвегии во время Второй мировой войны.




36


«Внутреннюю империю» Калифорнии одной из последних объявили безопасной зоной.




37


Малькольм Ван Ризин — один из наиболее успешных голливудских кинематографистов.




38


ГО — главный оператор.




39


Небольшое преувеличение. Во время Мировой войны Z потеряно меньше военных самолетов, чем во Второй мировой войне.




40


ЦАОВ — Центр аэрокосмического обслуживания и восстановления возле Таксона, штат Аризона.




41


«Мэг» — прозвище, которое летчики дали стандартному пистолету двадцать второго калибра. Предполагается, что из-за длинного глушителя, складного приклада и телескопического прицела пистолет напоминал по виду трансформер Мегатрон, игрушку производства компании «Хасбро», но это неподтвержденные сведения.




42


На тот момент еще не началось массовое производство новой походной формы (ПФ).




43


Бейби-Л — официально болеутоляющий препарат, но военные часто использовали его в качестве снотворного.




44


В Мачу-Пикчу во время войны было спокойно, но выжившие в Вилкабамба все же стали свидетелями мелкого внутреннего конфликта.




45


Основная британская линия обороны проходила вдоль старой римского вала Антонина.




46


«Убунье» на зулусском языке означает «Единство».




47


Хотя мнения по этому вопросу расходятся, многие довоенные научные исследования показали, что высокий уровень насыщения вод в реке Ганг кислородом является причиной «чудесных» исцелений, приписываемых ей с давних пор.




48


Доктрина Чанга — южнокорейская версия плана Редекера.




49


Поступали доклады о неподтвержденных случаях каннибализма во время голода 1992 года, некоторыми из жертв были дети.




50


Хитоси Мацумото и Масатоси Хамада — самые успешные японские комики-импровизаторы до войны.




51


«Сиафу» прозвище африканского муравья. Термин впервые использовал доктор Комацу Юкио в своем обращении к парламенту.




52


Установлено, что в Японии был самый высокий процент самоубийств во время Великой Паники.




53


Босодзоку — японские моложенные банды мотоциклистов, которые были на пике популярности в восьмидесятых—девяностых годах.




54


Онсен — природный горячий источник, который часто использовали как общественную купальню.




55


Икупасуй — название маленького молитвенного жезла айну. Когда позже мистера Томонага попросили объяснить это несоответствие, он ответил, что такое название сказал ему учитель, мистер Ота. Хотел ли Ота таким образом придать садовому инструменту религиозное значение, или просто настолько отдалился от своей собственной культуры (как многие тайны его поколения), мы уже никогда не узнаем.




56


Ти-тай — зона.




57


По сей день неизвестно, насколько живые мертвецы полагаются на зрение.




58


Фудзин — бог ветра.




59


Оямацуми — повелитель гор и вулканов.




60


Точное число союзнических и нейтральных кораблей, которые стояли на якоре в кубинских портах во время войны, неизвестно по сей день.




61


«Спасательная шлюпка» для возвращения со станции на Землю.




62


На МКС перестали использовать электролиз для получения кислорода, пытаясь сберечь воду.




63


По довоенной спецификации производительность МКС по переработке воды составляла девяносто пять процентов.




64


АОТ — автоматический орбитальный транспортировщик.




65


Вторым назначением одноразового АОТ было использование его стартового ускорителя для поддержания орбиты станции.




66


АСТРО — автономный космический транспортный роботизированный орбитальный спутник.




67


ПСА — персональный помощник астронавта.




68


«Помоги мне, Господь, мне было всего девятнадцать» (англ.). — Примеч. пер.




69


По сей день никто не знает, почему королевская семья Саудовской Аравии приказала поджечь свои нефтяные месторождения.




70


Доказано, что резервуар дамбы Катсе в Лесото служил причиной множественных сейсмических возмущений с самого ее создания в 1995 году.




71


Международная космическая станция оборудована гражданской радиолюбительской связью, которая изначально предназначалась для разговоров команды со школьниками.




72


Мкунга Лалем («Угорь и меч») — первое в мире боевое искусство для сражения с зомби.




73


Доказано, что по крайней мере двадцать пять миллионов от этого числа составляют беженцы из Латинской Америки, которых убили по пути на север Канады.




74


Предполагается, что некоторые высшие командные чины американских вооруженных сил открыто поддерживали использование термоядерного оружия во вьетнамском конфликте.




75


Гусеницы — военное прозвище транспортных средств на гусеничном ходу.




76


Эм-три-Семь — «Кадиллак Гейдж М1117», бронированная машина боевого охранения.




77


Химический состав армейской боевой формы (АБФ) классифицируют до сих пор.




78


«Cherry PIЕ» созвучно «cherry pie», «вишневый пирог». — Примеч. пер.




79


Надежда (англ.). — Примеч. пер.




80


Нуб — «новички», зомби, появившиеся уже после Великой Паники.




81


Устройство для наблюдения за боем М-43.




82


И-рацион — интеллектуальный рацион, разработанный для максимального восполнения питательных веществ.




83


ПУ — от слова «переутомление».




84


Габионная стена — готовая полая перегородка, изготовленная из кевлара, которую заполняют землей или щебнем.




85


ФН — физическая нагрузка.




86


ИТПУ — индивидуальная тренировка продвинутого уровня.




87


САГ — Северная армейская группа.




88


Исследовательский оружейный центр в Чайна-Лейк.




89


ТаблеткиЛ (летальные) — любая капсула с ядом или другие способы уйти из жизни, которые были доступны американским солдатам в случае заражения во время Мировой войны Z.




90


Джон Летбридж, примерно в 1715 году.




91


«Осетровый генерал» — старое гражданское прозвище командира ВМКГП.




92


Алан Хёйл-старший.




93


Смертность среди союзнических войск до сих пор служит предметом горячих споров.




94


«Львиный рев», снятый «Форман Филмз» по заказу «Би-би-си».




95


Инструментальная кавер версия на песню «How Soon Is Now?», написанную Моррисси и Джоном Марром и записанная их группой «Смите».




96


«Д-львы» (дикие львы, «F-lions») произносили как «мухи» («flies»), потому что их стремительные атаки напоминали полет.




97


На данный момент выполнение правила Бергмана во время войны не подкреплено научными фактами.




98


Официально синоптическая ситуация военного времени еще не определена.




99


Увольнение с поенной службы в связи с профессиональной или психологической непригодностью, психическими отклонениями и т. п. на основании раздела VI11 армейского устава 615–360. (Англо-русский лингвос-трановедческий словарь «Американа-Н».) — Примеч. пер.




100


Строка из детской песенки «Free to Be? You and Me»: «There'sa land that I see…» — Примеч. пер.




101


Майор Тед Чандрасекар.

Комментариев нет :

Отправить комментарий

Комментарии проходят условную модерацию. Не дублируйте, иначе великий гугл посчитает Вас спамером :)

Cмайлы :) :( ;) =\ :D 8) :P :'( XD :[ %0 о_О :beer: :friends: :sos: :wall: :thanks: :rtfm: :@ :gigi:

Картинки: bb код [img]ссылка[/img]